Расцветает самая красная из роз

Леон пришёл в медицинский сектор в девять ноль две. Две минуты опоздания были вторым оскорблением. Первым был запах. Грейс поняла это ещё до того, как дверь открылась полностью. Воздух дрогнул чужим следом: тяжёлым, резким, тёмным, нарочно оставленным у воротника, на запястьях, по линии шеи. Это был не коридор и не рабочий контакт. Кто-то стоял близко. Касался кожи. Дышал рядом с его горлом достаточно долго, чтобы лечь на него слоем. Леон вошёл спокойно. Тёмная рубашка, небрежно расстёгнутый ворот, усталое лицо и злая, почти красивая улыбка, которую Грейс уже научилась ненавидеть слишком телесно. Он хотел, чтобы она почувствовала. Он принёс в стерильный медицинский сектор доказательство: его омега откликнулась чужому запаху, другой альфе, чужой руке у шеи, чужому дыханию на коже. Его тело оказалось можно увести. Для этого не нужен её голос или приказ. Он сел в кресло напротив диагностического стола и положил руки на подлокотники. — Натощак, как вы просили. Грейс закрыла файл на планшете. Реакция пришла не сразу. Сначала — профессиональное раздражение. Загрязнение образца. Срыв утренней проверки. Посторонний альфа-фактор на коже пациента с нестабильными блокаторами. Потом глубже поднялось другое: тёмное, низкое, бессловесное. Её альфа узнала чужой след на выбранной омеге и отреагировала без всякой красоты. Стереть. Убрать. Закрыть своим. Грейс осталась стоять ровно. Леон, кажется, наслаждался тем, что её молчание стало длиннее обычного. — Что-то не так? Она подошла к нему. Медленно. Как альфа, решившая, что чужое в её комнате долго не задержится. — Снимите рубашку. Улыбка на его лице стала шире. — Быстро перешли к делу. — Вы нарушили чистоту исследования. — Так запишите. — Запишу. Грейс достала из шкафа герметичный пакет для биологических образцов и положила его на стол. Пластик шуршал сухо, больнично. На лице Леона мелькнуло понимание. Сначала злость. Потом удовольствие от того, что она всё-таки реагирует. Потом новая злость: реакция оказалась не той. Она не сорвалась. Она забрала власть. — Рубашку, агент Кеннеди. Он поднялся не отводя взгляда. Медленно расстегнул пуговицы, одну за другой. В каждом движении было намеренное оскорбление: вот, смотрите, фиксируйте, вы же пришли за телом, вот оно. Старые шрамы, сухие мышцы, следы службы, кожа у ключиц, где чужое легло плотнее всего. Он стянул рубашку с плеч и бросил ей на стол. Грейс поймала ткань и убрала в пакет. Запечатала. Подписала время. Леон тихо рассмеялся. — Вы серьёзно? — Полностью. — Это была рубашка. — Это был носитель чужого альфа-фактора на обследовании омеги с сорванной гормональной схемой. Слово “омега” ударило по нему как по открытому нерву. Леон шагнул ближе. — Не называйте меня так. — Это ваш статус. — Это ваш язык. — Это ваше тело. Он замер. Горло дрогнуло. Под чужим слоем уже пробивался его собственный запах: горячий, злой, сломанный блокаторами, слишком живой. Омега Леона пахла не слабостью. Она пахла человеком, которого десятилетиями держали в железе и который теперь ненавидел каждый вдох свободы, потому что свобода пришла не той рукой. Грейс надела перчатки. Леон заметил латекс у её пальцев. — Боишься испачкаться? — Нет. Она подошла ближе, взяла его за подбородок и повернула голову к свету. Точно. Её пальцы легли на линию челюсти, большой палец — под скулу. Леон застыл. Тело ответило мгновенно, и она почувствовала это без приборов: по коже, дыханию, тому, как напряжение в нём стало уже не только угрозой, но и ожиданием. — Тут, — сказала она тихо. — Что? — След контакта. Она скользнула ниже, к боковой стороне шеи. Леон резко вдохнул. Грейс остановилась, но руку не убрала. — Вас касались здесь. Он улыбнулся через сжатые зубы. — Ревнуете? — Да. Ответ вышел спокойным. Леон перестал улыбаться. На секунду между ними стало голо. Он принёс чужое как оружие, ждал злости, отвращения, профессионального холодного замечания. А она сказала правду. Без стыда и романтической мягкости. Да, ревнует. Да, её задело. Да, её альфа хочет стереть чужую руку с его кожи. И всё равно держит его лицо как образец. — Не путайте, — добавила она. — Ревность не отменяет проверку. — Удобно. Она взяла салфетку с нейтрализующим раствором и провела по его шее. Леон зажмурился на долю секунды. Раствор был холодным. Пальцы Грейс — тёплыми. Движение — медицинским. Но в этом медленном стирании было столько неприкрытой интимности, что комната сразу стала грязнее любой постели. Она смывала чужого альфу с его кожи и не называла это простой санитарной обработкой. Молча. С нажимом. От ключицы к горлу, от пульса к подбородку, вдоль линии, где чужой рот или чужое дыхание задержались слишком близко. Леон схватил её за запястье. — Хватит. Грейс остановилась. — Скажите “стоп”, и я отойду. Он ненавидел её за это. За дверь, которую она оставляла каждый раз. Она отказывалась превращать свою власть в насилие, а его реакцию — в оправдание злости. А его тело уже хотело, чтобы она не отходила. Пальцы на её запястье сжались сильнее. — Ты хотела власти? Получила? — Нет. — Нет? — Вы принесли чужое не потому, что свободны. Он оскалился почти без улыбки. — А почему? Она приблизилась так, что её дыхание коснулось очищенного участка у его шеи. — Потому что хотели узнать, стану ли я это стирать. Леон замолчал. В этом молчании было признание хуже слов. Грейс медленно высвободила руку. Она взяла новую салфетку и продолжила уже без перчаточной осторожности в жесте. Шея. Ключица. Внутренняя сторона запястья. Там след был слабее, но всё ещё держался. Грейс подняла его руку к свету. — Здесь тоже. — Не обязательно перечислять. — Обязательно. Раствор прошёлся по коже у пульса. Леон выдохнул сквозь зубы. — Чтобы ты слышал, где позволил себя трогать ради меня. Он дёрнулся взглядом к её лицу. Вот теперь её голова вошла в игру полностью. Позже, чем у него. Глубже. Холоднее. До этого её вела реакция: чужое на своём, стереть, закрыть, взять под контроль. Теперь мысль догнала тело и стала опаснее. Грейс поняла всю мерзость его жеста. Поняла, как он хотел ударить её своим телом. Как принёс это не ради удовольствия, а ради войны. Как позволил кому-то подойти, чтобы потом зайти к ней и сказать без слов: смотри, я могу. Ей тоже стало зло. Тихо. — Вы хотели доказать независимость, — сказала она. — А принесли мне доказательство, что весь вечер думали обо мне. Леон дёрнулся, будто она ударила. — Осторожнее. — Иначе что? Он наклонился к ней вплотную. Голый до пояса, с влажными следами раствора на шее, с чужим запахом, уже разорванным её руками, с собственным жаром, поднимающимся всё сильнее. Он был старше, опаснее, в нем снова кипела ярость. Но в этом медицинском секторе его тело уже слушало её слишком много раз. — Иначе я забуду, что вы всего лишь инспектор. Грейс положила ладонь ему на грудь. Просто положила. Леон замер. Под её рукой сердце билось быстро. Слишком быстро для его лица. Слишком честно для его слов. Кожа была горячей и напряжённой. Её альфа откликнулась так резко, что на секунду у неё потемнело перед глазами: взять этот ритм под себя, успокоить, заставить дышать ровнее, оставить свой запах там, где чужой больше не посмеет лечь. Леон почувствовал. — Вот оно, — сказал он хрипло. — Тоже хотите? — Да. Она не стала спасаться ложью. Его лицо изменилось. Злость осталась. Желание ранить — тоже. Но под ними раскрылось что-то тёмное, голодное, почти отчаянное. Ему нужно было, чтобы она отрицала. Тогда ненавидеть было бы проще. А она снова говорила правду, и правда становилась новым способом держать его. — Я хочу, — сказала Грейс тише. — Я злюсь. Я ревную. И всё равно не буду признавать вашу победу. — А кто выиграл? Она едва заметно провела большим пальцем по его груди, и у него сорвался вдох. — Никто. Леон усмехнулся, почти болезненно. — Врёте. — Нет. Вы пришли с чужим запахом, чтобы доказать, что принадлежите себе. А стоите здесь и ждёте, когда я уберу его до конца. Он схватил её за талию. Быстро, грубо, с движением человека, который наконец перестал терпеть неподвижность. Грейс не отступила. Его пальцы впились в ткань её костюма, притянули ближе, и между ними исчезло лишнее расстояние. Жар тела к телу. Его голая кожа под её ладонью. Её запах, который уже не лежал в комнате, а входил ему в кровь. Он тяжело дыша становился у самых губ. Грейс чувствовала, как тело само тянется вперёд. Сердце уже выбрало эту катастрофу с пугающей простотой. Голова стояла позади, считала протоколы, карьеру, власть, его статус, её назначение, чужой пакет на столе — и всё равно опаздывала. — Скажете “стоп”? — спросила она. Леон почти рассмеялся. — Ненавижу тебя. — Это не стоп. Он поцеловал её сам. Жёстко. Без нежности в первом движении, с голодом человека, который принёс чужой запах и понял, что только сильнее обозначил пустое место для её рук. Грейс ответила тем же. Взяла его лицо обеими ладонями, прижала, углубила поцелуй так властно и мокро, что Леон издал низкий звук ей в рот — злой, сорванный, слишком похожий на облегчение. Он вжал её спиной в край диагностического стола. Она позволила ровно на секунду. Потом резко развернула их, заставляя его сесть на стол, и встала между его коленей. Углом, запахом, рукой у груди, тем тихим альфа-правом, которое его тело уже признало. Леон оторвался от её губ, тяжело дыша. — Выучила быстро. Грейс мягким нажимом коснулась его шеи там, где чужое почти исчезло. — Я делаю работу хорошо. Он закрыл глаза от её пальцев. Метка ещё не существовала. Но место для неё уже болело. Она наклонилась и коснулась губами очищенной кожи у его горла. Без укуса. Без обещания. Пока только поцелуй — медленный, тёмный, собственнически плотный. Леон весь напрягся, руки сжались на её талии так крепко, что ткань пошла складками. — Грейс. Первый раз имя. Не фамилия. Не “инспектор”. Она подняла голову. Он выглядел раздавленным и злым от того, что имя вырвалось именно сейчас. Чужой запах в пакете. Её ладонь на его груди его тела, которое перестало лгать. Грейс провела пальцами по его подбородку. — Теперь можно продолжать проверку. Леон посмотрел на неё так, будто мог убить. Или попросить остаться. — Серьёзно? — Да. Она отступила на полшага, оставляя его сидеть на диагностическом столе — разогретого, злого, с влажными губами и её запахом вместо чужого на шее. — Давление, кровь, реакция на альфа-фактор. Всё по плану. Он тихо рассмеялся. Сломанно. — Ты больная. — Назначенная. — Нет. Ты пристрастна. Грейс молчала. Потому что он был прав. Где-то между чужим запахом на его воротнике и её поцелуем у его шеи расследование перестало быть только расследованием. Протокол ещё держался на столе. Кейс был открыт. Датчики ждали. Но воздух уже знал другое. Леон принёс доказательство своей свободы. Грейс смыла его своими руками. И теперь оба понимали: необратимость началась до метки. Просто ещё не получила формы.