Расцветает самая красная из роз

Грейс забрала его молча. Оформила перевод на ночное наблюдение под личную ответственность, поставила подпись так ровно, будто речь шла о переносе анализа, а не о мужчине, который сидел на койке с её кардиганом у груди и дышал так, словно ткань держала его на поверхности. Леон ничего не сказал. Только смотрел на неё из-под тяжёлых век, бледный, усмирённый до той страшной тишины, от которой у Грейс внутри поднималась не жалость даже. Альфа в ней становилась низкой, тёмной, почти звериной. Укрыть. Забрать. Закрыть дверь. Не дать больше ни Хейзу, ни руководству, ни его собственной голове снова называть эту боль рабочим отклонением. — Вставай, — сказала она. Он усмехнулся почти без звука. Встал слишком медленно для человека, который всегда держал форму. Тело было измотано неделей чужих постелей, чужих запахов, чужого тепла, которое не насыщало, а только раздирало голод глубже. Он пытался кормить пустыню песком и теперь стоял перед ней сухой до трещин. В машине он молчал. Сидел рядом, отвернувшись к окну, держа её кардиган в руках. Не прижимал к лицу уже. Гордость не позволяла при ней. Только пальцы всё равно держали ткань так крепко, будто если отпустить, его снова вывернет в холодный коридор, в медицинский свет, к чужим рукам. Грейс вела быстро. Не смотрела на него лишний раз. И всё равно чувствовала каждое движение: как он глотает, когда её запах становится сильнее в замкнутом салоне; как омега в нём поднимает голову и тут же получает внутренний удар; как тело тянется к ней, а разум, мёртвый от ужаса, шипит: не смей, это не ты, это срыв, поломка, слабость. Грейс сжала руль. Больше нет. Не позволю. Она уже достаточно смотрела, как его голова рвёт на части его тело. Как её собственная голова пытается быть умной, этичной, холодной, правильной, пока альфа внутри скребёт когтями по рёбрам: он мой, ему плохо, забери его, пока они снова не заперли его химией. Она перестала делать вид, что с этим можно договориться умом. У подъезда Леон вышел сам. В лифте стоял рядом, не касаясь. Пах усталостью, чистой тканью, горьким медицинским нейтрализатором и голодом, который уже не умел быть красивым. Грейс открыла дверь квартиры, вошла первой, включила только один мягкий свет в прихожей. Он остался на пороге. Как в ту ночь. Тогда он пришёл сам. Почти разбитый. Ждал, что она поймёт. Она открыла дверь и сказала: иди ко мне. Теперь она действовала сразу. Подошла, забрала кардиган из его рук, бросила на тумбу и обняла его крепко, всем телом — одним движением, минуя паузу, проверку и то рабочее расстояние, которое за неделю стало пыткой. Леон застыл. Потом его сорвало. Он втянул её запах так глубоко, что у Грейс заболело в груди. Пальцы вцепились ей в спину, лицо опустилось к её волосам, и вся его гладкая, выстроенная, холодная оболочка треснула под её руками почти бесшумно. — Тише, — сказала она ему в шею. — Я здесь. Он не ответил. Только крепче сжал её. — Я забрала тебя. Слышишь? Забрала. Его дыхание сбилось. — Не говори так. — Буду. Она подняла руку к его затылку, провела пальцами по волосам. Медленно. С нажимом. Так, чтобы тело услышало раньше головы. — Ты мой. Ты у меня. Я дам всё, что ты попросишь. Столько, сколько нужно. Леон тихо, почти больно выдохнул ей в волосы. — Грейс. В этом имени было слишком много: неделя голода, украденная вещь, чужие постели, в которых становилось только хуже, страх перед блокаторами, её холодный кабинет, его собственные слова, от которых теперь пахло гнилью. Грейс взяла его за руку. — В спальню. Он пошёл за ней. Снова слишком послушно. Снова с яростью к этой покорности, въевшейся в остатки гордости. В спальне она сразу пресекла его попытку замереть у двери: повела к кровати, усадила, встала между его коленей и начала раздевать. Спокойно. Прямо. Деловито и болезненно нежно — так снимают броню с человека, который слишком долго носил её прямо на коже. Пиджак. Рубашка. Ремень. Леон смотрел на её руки. — Ты всегда так решаешь? — Да. — За меня? Грейс подняла глаза. — За нас. Когда ты приходишь ко мне с украденной вещью и голодом под кожей. Он хотел ударить словом. Она увидела, как оно поднялось. Как зубы почти сомкнулись на привычной гадости. Грейс опередила. Положила ладонь ему на рот. — Сегодня не кусаешь. Он замер. Её ладонь закрывала ему губы мягко, твёрдо. Между ними сразу стало горячо, плотно, почти непереносимо. Его дыхание ударило ей в кожу. Глаза потемнели. — Сегодня просишь, — сказала она. Леон закрыл глаза. И кивнул. Едва заметно. Грейс убрала ладонь и поцеловала его в лоб. Потом в висок. В скулу. Ниже, к краю челюсти. Она посадила его на край кровати. Он сидел под её губами, как сухая земля перед дождём: весь напряжённый, потрескавшийся, злой от ожидания, и всё равно уже раскрытый навстречу первому тёплому касанию. Она легла с ним сразу. Не оставила между ними воздуха. Прижала к себе, закрыла его своим телом, руками, запахом. Леон сначала держался на локте, будто ещё мог сохранять дистанцию. Грейс потянула его вниз, к себе на грудь. — Ложись. Он лёг. Тяжело. С коротким сорванным вздохом, от которого альфа внутри Грейс поднялась глухим рыком. Вот он. Наконец — за пределами кабинета, протокола, чужих рук. У неё. В её постели. В том месте, где тело уже знало дорогу к покою и к голоду одновременно. Грейс гладила его спину. Сначала медленно. Потом крепче. Ладонь проходила по позвоночнику, по плечам, по напряжённой шее, возвращалась в волосы. Она целовала его висок, ухо, край горла, осторожно обходя место будущей метки, и шептала прямо туда, где его омега слышала лучше слов: — Хороший. — Ты дошёл. — Ты вернулся. — Я не отдам тебя блокаторам. — Я не дам твоей голове обижать мою омегу. — Слышишь? Мою. Леон вздрогнул всем телом. — Не называй меня так. — Мой. Он застонал тихо, почти без голоса. От того, как слово вошло под кожу и нашло там пустую неделю. Грейс крепче прижала его к себе. — Мой злой. Мой упрямый. Мой голодный. Мой хороший. Он спрятал лицо у неё под ключицей, пальцы сжались на её боку. — Грейс. — Я здесь. — Мало. — Знаю. Она знала. Уже знала весь путь этой ночи раньше, чем он попросит. Сначала его нужно было обнять так долго, чтобы омега перестала метаться и наконец вышла на её руки. Потом приласкать до дрожи. Потом дать слова, которые он ненавидел и ждал. Потом дождаться, пока он сам попросит силы, потому что одной нежности ему станет мало, а грубость без нежности снова превратит всё в наказание. Как в первую ночь. Только теперь они оба знали. И это сводило с ума сильнее. Леон тоже знал. Его тело уже помнило: мягкость, потом голод, потом её власть, потом утешение, потом сон у неё на груди. Он лежал в этом знании, как в жаре перед бурей, и дрожал от ожидания повторения. Осознанного. Грейс целовала его плечо, шею, волосы. Гладила грудь, живот, спину, бёдра через ткань, не торопясь никуда, пока он не начал подаваться к рукам сам. Сначала почти незаметно. Потом откровеннее. Плечо под ладонь. Горло к губам. Лицо в её шею. Колено между её ног, не требуя, только ища больше контакта. — Вот так, — шептала она. — Не прячься. Дыши мной. Он послушался. И от этого повело уже её. Спокойствие альфы внутри оборвалось. Она стала густой, низкой, собственнической — такой, перед которой протоколы и этика осыпались бумажной шелухой, пока омега рядом задыхался от голода. Она больше не будет делать вид, что разум всегда главный. Разум нужен, чтобы не причинить вреда. Чтобы услышать “стоп”. Чтобы не спутать просьбу с срывом. Но разум не имеет права бить тело по рукам каждый раз, когда оно тянется к спасению. Грейс прикусила его плечо. Леон выгнулся к ней сразу. — Ещё, — выдохнул он. Вот. Она подняла голову. — Скажи. Он открыл глаза. В них была боль от самой необходимости просить. И облегчение. Почти благодарность, которую он потом, наверное, снова возненавидит. — Сильнее. Грейс положила ладонь ему на затылок и сжала волосы у корней. Леон тихо, хрипло застонал, весь подался к ней, как будто именно этого ждал с того момента, как сел на койке с её украденным кардиганом. — Так? — Да. — Ещё? — Да. Она перевернула его на спину и накрыла собой. Ладонью в грудь, весом бёдер, ртом к его шее. Леон открылся под ней сразу, почти голодно, и это было не слабостью. Это было доверием, настолько вымотанным, что оно уже не умело выглядеть достойно. Грейс взяла это доверие крепко. Не дала ему снова спрятаться за ядом. Когда он пытался отвернуть лицо, возвращала пальцами за подбородок. Когда губы складывались в привычное злое слово, закрывала их поцелуем. Когда он кусал, она не отстранялась, только прижимала сильнее и шептала: — Я знаю. Ты просишь. Я слышу. Он ругнулся ей в рот. Почти без злости. Потом попросил снова. Тише. — Держи. Грейс обхватила его крепче, всем телом вдавила в постель, оставляя вокруг только себя: запах, кожу, волосы, горячее дыхание у места метки. Леон под ней дрожал, выдыхал тяжело, жадно, будто наконец пошёл дождь и пустыня не знала, как быстро пить, чтобы не захлебнуться. — Я держу, — сказала она ему прямо в ухо. — Я не отпущу. Я дам столько, сколько ты попросишь. Он почти всхлипнул от злости на собственный отклик. — Ненавижу. — Знаю. — Не уходи. — Не уйду. — Не отдавай. — Никому. Слово вышло у неё ниже, чем обычно. Почти рыком. Леон услышал и сорвался к ней всем телом. Грейс гладила и брала, утешала и подчиняла, чередовала нежность с грубым нажимом так, будто заново учила его: боль может быть просьбой, ласка может быть силой, желание не делает его грязным, а подчинение не превращает в вещь. Он просил больше — она давала. Просил тише — она смягчалась. Просил сильнее — её пальцы снова входили в волосы, зубы оставляли горячий след на плече, ладонь прижимала к постели. И каждый раз после боли шла ласка. Сразу. Без наказания пустотой. Без ухода. Леон тонул в этом повторении. В их первой ночи, которая возвращалась уже без иллюзии случайности. Тогда они сорвались. Теперь они выбирали повторить. Именно это было самым мрачным и необратимым: они знали, куда идёт каждый шаг, и всё равно шли. Грейс чувствовала, как омега наконец выходит. Осторожно. Израненно. Сначала дыханием. Потом руками, которые перестали только хватать и начали искать её кожу. Потом лицом, которое он больше не прятал каждую секунду. Потом просьбами — короткими, хриплыми, почти голыми. — Ещё. — Ближе. — Не останавливайся. — Грейс. Она отвечала на всё. Ладонью. Весом. Губами у его виска. Шёпотом в самое чувствительное место у шеи: — Я слышу. — Я здесь. — Хороший. — Мой. — Всё, что попросишь. Он лежал под ней голодный до беззащитности, весь в её руках, и это уже невозможно было назвать лечением. Лечение заканчивается, когда симптом проходит. А это только раскрывалось глубже, чем больше она давала. Он не успокаивался от неё до пустоты. Он оживал. Болезненно, жадно, слишком поздно, слишком резко. Грейс прижала лоб к его лбу. — Посмотри на меня. Леон открыл глаза. Тёмные. Влажные от жара и усталости. Без холодного стекла. Без легенды. Только мужчина, которого слишком долго отучали хотеть и которому теперь было страшно от собственной ненасытности. — Ты не сломан, — сказала она. Он зажмурился. — Не надо. — Не сломан. — Грейс. — Голоден. Напуган. Зол. Но не сломан. Он дышал тяжело, губы дрогнули, будто он хотел снова укусить фразой, но слова рассыпались у самого горла. Здесь. Под её руками. В её крепкой хватке, где любая ложь звучала бы жалко и смешно. — Сильнее, — сказал он вместо этого. Грейс почти улыбнулась. Печально. Темно. И дала сильнее. Так, как он просил: без стеклянной бережности и осторожности перед его картой — плотно, властно, горячо. Его имя у неё на губах. Рука в его волосах. Губы на спине, плечах, у горла. Альфа, наконец принявшая собственную правду, держала его здесь и останавливала каждый порыв головы загнать омегу обратно в клетку. Потом, когда его снова начало уводить слишком далеко, она замедлилась. Прижала его к себе. Заставила дышать. — Со мной. Леон. Со мной. Он подчинился. И на этот раз не стал делать вид, что это случайность. Просто вцепился в неё крепче, уткнулся лицом в шею и позволил ей гладить, пока дрожь не стала мягче. — Я заберу тебя к себе на ночь, — прошептала она. Он глухо усмехнулся. — Уже забрала. — Не только на ночь. Он замер. Грейс провела ладонью по его спине. — Пока они решают про блокаторы. Пока ты не начнёшь спать. Пока твоё тело не поймёт, что его больше не наказывают за просьбу. Леон молчал долго. Потом сказал почти неслышно: — Ты пожалеешь. — Возможно. — Я снова скажу что-нибудь. — Я знаю. — Укушу. — Знаю. — Попытаюсь уйти. Грейс сжала его затылок, заставляя остаться у себя. — Попробуешь. Он выдохнул ей в кожу. И впервые за всю эту неделю удержал “ненавижу”. Просто лежал. Грейс держала его так крепко, будто в руках у неё была не победа, а катастрофа, которую они оба наконец перестали отрицать. За окном темнело. Где-то далеко руководство решало, можно ли вернуть человеку химическую клетку ради удобной стабильности. В её постели Леон дышал ей в шею, тяжёлый, голодный, раненый. И Грейс уже знала: назад они не вернутся. Потому что первая ночь могла быть срывом. Вторая — выбором. А эта была признанием без слов: тяга пережила чужие постели, холод, пощёчину, неделю, врача, страх и украденную вещь. Осталась. И теперь требовала своё.