Расцветает самая красная из роз

Рассвет следующего дня был серым и тихим. Леон проснулся не от тревоги. Это первым ударило. Не от хлопка двери, не от чужого шага в коридоре, не от внутреннего рывка, который обычно поднимал тело раньше мысли. Он проснулся медленно, тяжело, будто всплыл со дна тёплой воды. Сначала почувствовал простыню под щекой. Потом чужое дыхание рядом. Потом ладонь у себя между лопаток. Грейс. Её рука лежала на нём всё ещё. Тёплая, усталая, почти неподвижная, с редким движением большого пальца по его коже, будто даже во сне он мог распасться, если перестать гладить. Леон открыл глаза. И замер. Она не спала. Сидела спиной к изголовью, в его рубашке, с телефоном у уха и планшетом на коленях. Волосы сбились, под глазами легли тени, голос был низкий, ровный, врачебный. Не кабинетно-холодный. Собранный. Усталый до хрипоты, но без трещины. — Нет, — сказала она тихо. — Ночной мониторинг продолжается под моей ответственностью. Показатели стабилизировались после контакта с постоянным альфа-фактором. Возвращение блокаторов сейчас противопоказано. Пауза. Леон перестал дышать. Она почувствовала и сразу опустила ладонь ему на спину чуть плотнее. Не посмотрела. Не выдала его пробуждение. Просто дала телу сигнал: лежи, я здесь. Он остался лежать. Рывок к одежде, холодная маска, привычная попытка вырвать себя из постели — всё задержалось где-то за пределом тела. Под её рукой он был голый под простынёй, с её следами на коже, усталостью в костях и сытым, тёмным покоем внутри — унизительнее любой просьбы. Грейс слушала ответ в трубке. — Нет, будить я его не буду. Пауза. — Потому что впервые за неделю он спит больше сорока минут подряд. Пауза. — Да, я понимаю статус агента Кеннеди. Именно поэтому вы не получите его обратно в бокс до моего заключения. Леон закрыл глаза. В бокс. Назад в свет, датчики, чужие перчатки, Хейза, сухие вопросы, стерильную койку, где он лежал с её украденной вещью у лица, как последняя жалкая дрянь. Назад туда, где его можно было снова назвать нестабильным объектом и решить химией. Она не отдала. Всю ночь не отдала. Отвечала на звонки, пока он спал у неё под рукой. Спорила врачебным голосом, подписывала что-то в планшете, держала линию против руководства, против протокола, против его собственной привычки быть удобным, если достаточно сильно заглушить тело. И всё это время не убрала руку. Не ушла сама. Леон открыл глаза снова. Грейс закончила разговор. Положила телефон экраном вниз, медленно выдохнула и только тогда посмотрела на него. — Проснулся. Он молчал. Голос где-то пропал. Слова тоже. Осталось только это странное, оголённое утро: её усталое лицо, чашка холодного кофе на тумбе, открытый планшет с его графиками, её рубашка на голой коже, её ладонь у него на спине. — Как давно? — спросил он. — Что? — Ты не спишь. Грейс провела пальцами выше, к его плечу. — Давно. Он коротко усмехнулся, но звук вышел пустым. — Ты должна быть на базе. — Я на связи. — Ты должна была вернуть меня. — Нет. Он поднял на неё глаза. В этом “нет” не было спора. Не было бравады. Просто решение, принятое где-то ночью, пока он спал лицом к её груди и не мог защититься от заботы. Леон сел бы. Собрался бы. Бросил бы что-нибудь злое про контроль, про присвоение, про то, как удобно ей теперь держать его при себе под видом лечения. Но тело не двинулось. Он только повернул лицо к её ладони и замер от собственного движения. Грейс видела. И не сказала. Вот за это захотелось укусить. Сразу. Рефлекторно. Больно, куда попадёт. Потому что молчание было мягче любого слова, а мягкость после всего делала его беспомощным. Она приняла его стыд в ладонь — тихо, как принимают дрожь. Оставила ему достоинство. Вместо победного «видишь» дала тёплую тяжесть руки на лице и право дышать дальше. Просьба тоже осталась позади. Ему хватило одной. Просто коснулась его волос. — Больно? Он закрыл глаза. — Везде. — Кожа? — Тоже. — Голова? Он усмехнулся. — Особенно. Грейс убрала планшет на тумбу и сползла ниже, ближе к нему, чтобы лечь рядом. Обняла, осторожно притянула его к себе, дала щекой лечь туда, где он ночью засыпал. Он не сопротивлялся. Это было вторым ударом. Грейс поцеловала его в волосы. — Я не буду ничего спрашивать сейчас. — Какая милость. — Леон. Он замолчал. Потому что в её голосе не было места для его привычной грязи. Там была усталость, власть и та самая нежность, от которой омега внутри переставала метаться и ложилась ближе к теплу. — Ты спал, — сказала она тихо. — Я не отдам это никому. Он почувствовал, как внутри поднимается что-то опасное. Горло сжалось так резко, что пришлось уткнуться лицом ей в ключицу, чтобы она не увидела. Поздно, конечно. Она уже знала. Ладонь сразу легла на затылок, пальцы прошли по волосам, удержали без силы. — Не надо, — выдохнул он. — Что? — Так беречь. Грейс молчала несколько секунд. Потом сказала почти у самой его кожи: — Уже поздно. Он засмеялся беззвучно. Он остался внутри этого слова. Оставил его целым, без лезвия. Только лежал у неё на груди, слушал сердце и позволил себе понять то, что было страшнее любой ночи: её желание шло глубже тела, власти и голода. Грейс хотела его целиком — злость, стыд, омегу, тишину после. Брала и оставалась. Отвечала на потребность и всё равно видела под ней человека. Она встала между ним и системой. Между ним и блокаторами. Между его телом и его же головой, которая всю жизнь умела только давить. — Ты пожалеешь, — сказал он глухо. — Возможно. — Я опять сорвусь. — Знаю. — Скажу что-нибудь. — Знаю. — Укушу. Её пальцы остановились на его затылке. Потом продолжили движение. — Тогда я пойму, где просьба, а где удар. На удар отвечу. Просьбу услышу. Он сжал глаза. — Ненавижу тебя. — Расскажешь позже. Он хотел сказать, что не будет. Телефон снова завибрировал на тумбе. Грейс потянулась к нему, но Леон поймал её запястье. Она посмотрела на его руку. Потом на него. — Мне нужно ответить. — Знаю. Пальцы не разжались. Грейс не отобрала руку. — Леон. Он медленно поднёс её запястье к лицу. Не укусил. Только прижался губами к коже, там, где раньше всегда выбирал зубы вместо просьбы. Грейс перестала дышать на секунду. Он почувствовал. И сказал почти неслышно: — Не уходи, пока отвечаешь. У неё дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть. — Не уйду. Он отпустил руку. Грейс взяла телефон, ответила, но осталась лежать рядом. Одной рукой держала аппарат, второй продолжала гладить его затылок. Леон слушал её голос через грудную клетку, низкий, ровный, усталый. — Да. Он проснулся. Пауза. — Нет, в бокс не возвращается. Пауза. — Потому что я сказала. Леон закрыл глаза. И впервые не стал спорить с тем, как хорошо это прозвучало. Она сказала. Она решила. Она держит. И тело, подлое, живое, его собственное тело, наконец ответило не паникой, а глубоким, почти болезненным облегчением. Грейс закончила звонок и положила телефон обратно. — Завтрак, душ, потом я посмотрю кожу. — Приказ? — Забота. Он тихо выдохнул. — Я всё ещё ненавижу это слово. — Знаю. — И тебя. — Знаю. Пауза. Он прижался к ней ближе. — Скажи ещё, что не отдашь. Грейс закрыла глаза и обняла его крепче. — Не отдам. — Блокаторам. — Нет. — Хейзу. — Нет. — Мне самому, если я опять начну. Она наклонилась и поцеловала его у виска. — Особенно тебе самому. Он усмехнулся ей в кожу, устало, почти слабо. — Стерва. Грейс сжала пальцы у него в волосах. Напоминанием. Леон замер. Потом выдохнул: — Прости. Она отпустила сразу и погладила это место мягче. — Хороший. Он не ответил. Только закрыл глаза и лежал ещё несколько минут, он не спал уже, но и не уходил. Рассвет разливался по комнате светлее. Работа звонила снова и снова, мир пытался забрать своё, но Грейс каждый раз отвечала, не выпуская его из рук. И Леон наконец понял, почему не вскочил. Потому что впервые за слишком долгое время просыпаться рядом с кем-то не означало немедленно спасаться.