Мэтт Донован... или всё же Чак?

Гостиная особняка Майклсонов превратилась в поле боя, где ненависть буквально искрила в воздухе. Деймон уже держал руку на скрытом лезвии, Клаус скалился, а Стефан сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Кто устроил этот цирк?! — взревел Клаус, встряхивая полы своего пиджака. — Кто посмел собрать нас здесь?! Двери с тихим стуком открылись. Мэтт Донован, в своей стандартной куртке, с полотенцем на плече, как будто только что отмыл стол в «Гриле», не спеша вошел в комнату. Он выглядел здесь настолько неуместно, что даже Кол перестал ухмыляться. — Мэтт? — Елена опешила. — Ты как здесь оказался? — Я просто решил написать об этом, — спокойно ответил Мэтт, даже не глядя на неё. Его голос звучал монотонно, как у человека, который зачитывает вслух скучный отчет. — Вы все здесь, потому что в моей голове возникла идея главы. Слишком много конфликтов, слишком мало контекста. Мне нужно было, чтобы вы все оказались в одной комнате, чтобы... дописать арку. — Ты бредишь, Донован? — Деймон сделал резкий шаг вперед, его глаза опасно блеснули. — Ты перепил дешевого пойла? Мы сейчас не на уроке литературы, чтобы ты нам тут свои фантазии излагал. Мэтт наконец поднял взгляд. В его глазах отражалось что-то настолько пустое и холодное, что Деймон невольно запнулся на полуслове. — Писательство — странная штука, Деймон, — произнес Мэтт, игнорируя угрожающую позу вампира. — Ты пишешь о ком-то, как о своем заклятом враге, а потом понимаешь, что он — лишь отражение твоей собственной жажды внимания. Ты всегда хочешь быть центром событий, но боишься, что, если убрать из твоего уравнения Елену, ты просто превратишься в ничто. Ты пустой, Деймон. Тебе нужно, чтобы кто-то был «плохим», чтобы оправдать свою собственную тьму. В комнате стало тихо. Стефан, стоявший рядом, дернулся, будто от пощечины. — А ты, Стефан, — Мэтт перевел взгляд на него, — ты ищешь искупления там, где его нет. Ты «потрошитель», который надел маску мученика. Но каждый раз, когда ты срываешься, ты не просто пьешь кровь — ты возвращаешься к своей истинной природе. Ты пытаешься написать историю своего спасения, но на самом деле ты просто ходишь по кругу, потому что так интереснее следить за сюжетом. — Да он сошел с ума! — вскрикнула Ребекка, шагнув вперед. — Уберите его отсюда, пока я не вырвала ему сердце! Мэтт даже не повернул головы в её сторону. — Ребекка, милая, — сказал он, продолжая с той же пугающей отстраненностью. — Ты вечно ищешь любви, но каждый раз выбираешь того, кто сделает тебе больно. Знаешь почему? Потому что в моей истории это идеальный конфликт. Твоя трагедия — это лишь чернила на странице. Элайджа, ты — мой «голос разума», который сам давно потерял рассудок, пытаясь облагородить эту нелепую кровавую резню своих братьев и сестер. Ты носишь костюмы, чтобы скрыть, что ты такой же монстр, как и они. Кол расхохотался, но смех тут же стих, когда Мэтт перевел взгляд на него. — Кол, ты — хаос ради хаоса. Ты нужен только для того, чтобы встряхнуть застоявшийся сюжет. Бонни, ты — мой инструмент, который достают из шкатулки, когда нужно решить магическую проблему, но никто из присутствующих на самом деле не ценит тебя как личность. Ты просто клей, который держит этот карточный домик от разрушения. Мэтт сделал паузу, оглядывая каждого из них — от Тайлера, который сжал кулаки, до Кэролайн, чье лицо выражало полное замешательство. — Вы все — мои персонажи, — добавил он, и в голосе послышалась звенящая сталь. — А я... если вы все еще не поняли... я тот, кто решает, когда вы проснетесь, когда вы полюбите, и когда вы умрете. Писатель — это просто скромное название для Бога, а я здесь — и сценарист, и режиссер, и тот, кто сейчас нажмет на клавишу «удалить», если вы не прекратите этот шум. Особняк Майклсонов превратился в зону абсолютного психологического вакуума. Все, кто секунду назад был готов вцепиться друг другу в глотки, теперь стояли неподвижно, будто нарисованные на холсте. Мэтт Донован — обычный парень из бара — расхаживал между ними, лениво перекладывая предметы с места на место, словно расставлял шахматные фигуры. Он подошел к Элайдже и доверительно положил руку ему на плечо. Первородный, обычно олицетворяющий невозмутимость, заметно напрягся. — Послушай, Элайджа, — заговорил Мэтт, обращаясь к нему, как к коллеге-редактору. — Я перечитал последние главы. Это ужасно. Слишком много насилия, слишком мало морали. Мне нужно что-то радикальное. Как тебе пара идей для «ребута»? Элайджа, чей разум лихорадочно пытался найти логическую лазейку в этом безумии, сжал челюсти. — Ты... предлагаешь изменить саму ткань бытия? — Я предлагаю исправить ошибки, — отмахнулся Мэтт. — Например, Елена. Она слишком часто в центре драмы. А что, если сделать её вашей матерью? Буквально. Эстер в её теле, с её памятью, но с её нынешней «святостью». Представь, какой когнитивный диссонанс у Клауса и Стефана: им нужно защищать «двойникп», которая на самом деле — их мать, стремящаяся превратить их обратно в людей. По комнате пронесся коллективный вздох ужаса. Елена побледнела настолько, что стала прозрачной. «Это… это немыслимо», — прошептала она, глядя на свои руки, будто ожидая, что они превратятся в руки старухи. Деймон издал нервный, почти безумный смешок: «Если это шутка, Донован, она хреновая». Элайджа, внимательно изучив лицо Мэтта, ответил холодно: — Это уничтожит саму динамику наших отношений. Мы станем заложниками парадокса, который лишит нас всякой воли. Это не улучшение, это извращение. Мэтт пожал плечами, ничуть не расстроившись. — Окей, не нравится «мама»? Как насчет Кэролайн? Пусть она забеременеет от Клауса. Это добавит драмы, ответственности, все эти разговоры про «наследие». Клаус сразу станет таким... поучительно-мягким. Ожидаемо? Да. Но работает безотказно для рейтинга. Кэролайн ахнула, закрыв рот руками, а её глаза расширились до предела. Клаус, до этого момента не способный пошевелиться, вдруг издал странный, гортанный звук, будто у него перехватило дыхание. Его лицо сменило спектр эмоций от ярости до ошеломленного замешательства. — Ребенок? — Клаус едва выговорил это. Тайлер, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках треснула, процедил: «Только попробуй, Мэтт. Я убью тебя раньше, чем ты допишешь эту страницу». Элайджа нахмурился, его взгляд стал острее. — Использование жизни нерожденного существа ради... сюжета? Это чудовищно. Ты предлагаешь превратить его в инструмент для укрощения Клауса. Это не жизнь, это манипуляция чистой воды. Мэтт закатил глаза, явно недовольный критикой. — Ты слишком сентиментален, Элайджа. Ладно, вот тебе третий вариант, самый «гуманный». Клаус становится человеком. Обычным смертным. Никаких гибридных сил, никаких клыков. Просто парень, который боится смерти, простуды и налоговой. Это уберет весь конфликт, и вы все сможете просто... разойтись по домам. В гостиной воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Клаус смотрел на свои руки, ожидая, что они лишатся силы, что он вдруг почувствует страх смерти — то самое человеческое чувство, которое он презирал тысячи лет. Стефан выглядел потрясенным: «Человек? Без этой бесконечной жажды? Это был бы рай... или самая жестокая пытка для него». Бонни, единственная, кто могла хоть немного чувствовать потоки магии, прошептала: «Он говорит серьезно. Он может это сделать. Он переписывает правила прямо сейчас». Элайджа медленно выдохнул. — Смертный Никлаус... лишенный защиты и осознающий свою конечность. Он будет раздавлен грузом своих грехов, не имея сил даже защититься от собственного прошлого. Ты предлагаешь не спасение, а казнь через осознание. Мэтт довольно улыбнулся, глядя на Элайджу, как учитель на способного ученика. — Видишь? Ты понимаешь суть. Ладно, нет. Это скучно. Мэтт смерил Элайджу долгим, полным разочарования взглядом, словно смотрел на персонажа, чей потенциал был бездарно убит. — Знаешь, Элайджа, — протянул Мэтт, лениво взмахнув рукой, — ты утомил. Ты — «голос совести», который всегда говорит правильные вещи, но от этого твое присутствие в кадре стало таким же увлекательным, как наблюдение за тем, как сохнет краска. Сядь. Вон туда, в кресло. Молча. Мне нужно поработать с более... пластичным материалом. Элайджа хотел было возразить, но его тело подчинилось чужой воле против его желания. Он тяжело опустился в кресло, его лицо превратилось в застывшую маску, а глаза остались полны ярости и осознания своего бессилия. — Кол! — Мэтт щелкнул пальцами, вызывая Первородного вампира из тени. — Иди сюда. Ты у нас единственный, кто не боится абсурда. Давай обсудим апгрейд этого захолустья. Кол подошел, ухмыляясь, но его улыбка была только маской. — Слушай, — Мэтт обвел взглядом комнату, — как насчет концепции «перевертыша»? Клаус, ты теперь — двойнтк. Обычный, хрупкий, нуждающийся в защите парень. А Елена… — он повернулся к девушке, которая в ужасе вцепилась в край стола, — ты теперь охотница. Тебе нужна его кровь для своих ритуалов, и ты будешь бегать за ним по всему Мистик-Фолс, превращая его жизнь в ад. Как вам? Клаус рванулся вперед, его глаза на мгновение залило кровью, но он застыл, не в силах сдвинуться с места. — Ты… ты предлагаешь лишить меня величия и отдать мою жизнь на растерзание этой девчонке?! — прорычал Клаус, и в его голосе впервые за века слышался не гнев, а животный страх перед неизвестностью. Елена же, услышав это, закрыла лицо руками. — Ты не можешь этого сделать! Я не хочу быть монстром! Я не хочу охотиться на кого-то, как… как они! — она посмотрела на Стефана с мольбой, но тот сам был парализован и не мог произнести ни слова, лишь его взгляд отражал ужас перед будущим, где его любовь станет его палачом. Мэтт лишь усмехнулся и перевел взгляд на Тайлера. — С тобой, Локвуд, всё совсем грустно. Гибрид? Скука. Слишком много оборотней, слишком мало спецэффектов. Давай добавим масштаба: ты станешь драконом. Огнедышащим, чешуйчатым, с размахом крыльев в десять метров. Будешь жечь этот город дотла каждый раз, когда у тебя прорежется клык. Тайлер пошатнулся, чувствуя, как внутри него что-то меняется, как кости начинают хрустеть, но не как при обращении в волка, а как-то иначе, масштабнее. — Дракон? — выдохнул Тайлер, и из его рта повалил легкий серый дым. — Ты с ума сошел, Донован! Если я стану драконом, я не оставлю от этого города камня на камне! Я сожгу всех вас! — А теперь — самое вкусное, — сказал Мэтт не обращая внимания на Тайлера и перевел взгляд на Бонни. Та замерла, её ладони слабо светились, но магия отказывалась подчиняться. — Бонни, ты всегда была «хорошей девочкой». Спасала друзей, жертвовала собой. Хватит. Ты станешь самой дерзкой стервой в этом городе. Никакой морали, никакой жалости. Ты будешь брать от жизни всё, играть чувствами других и превратишься в ту, ради которой мужчины будут убивать друг друга. Ну просто так. Бонни выпрямилась. Её глаза, еще секунду назад испуганные, внезапно стали холодными, расчетливыми. Она окинула взглядом Деймона и Стефана, и в её взгляде читалось нечто такое, что заставило даже Деймона отступить на шаг. — Ты… ты хочешь превратить меня в вещь? — прошептала Бонни, но голос её звучал не как просьба, а как приговор. Деймон, не в силах стерпеть, наконец прошипел: — Донован, ты спятил! Это не история, это катастрофа! Ты превращаешь нас в набор стереотипов для дешевого бульварного романа! Ты уничтожаешь всё, за что мы боролись! Кол, наблюдавший за всем этим, вдруг громко расхохотался. — А мне нравится! Елена-охотница, Тайлер-ящер и Бонни-стерва… Донован, ты чертов гений хаоса. Давай, жми на кнопку Посмотрим, как они будут выживать в этом новом, безумном сценарии! Мэтт посмотрел на них всех — застывших, испуганных, разъяренных. — Всё ещё не то.