Ибо боги глухи

Он пресытил меня горечью, напоил меня полынью. Сокрушил камнями зубы мои, покрыл меня пеплом. И удалился мир от души моей; я забыл о благоденствии, и сказал я: погибла сила моя и надежда моя на Господа.

— Плач Иеремии 3:8–9

Запах извести въелся ей в горло намертво на третий день. Мейстер велел белить стены, чтобы вытравить «эту хворь», но и это не помогло. Просто известь смешалась с уксусом, кислолистом и сонным вином. И теперь лихорадка в закрытых покоях пахнет белилом и медом. Не так должны пахнуть принцы. Нет. Её мальчик когда-то пах ветром, яростью и свободой.  Полог кровати колышется от сквозняков, бросая тени на личико, белое, как молоко. Боги, какое же оно маленькое, когда он совсем не хмурится. Просто кости, обтянутые бледной кожей. И эта ужасная, разбухшая ткань вокруг глаза. Чёрно-багровая, набухающая день за днём. Левая сторона принадлежит мирно спящему мальчику, правая — черно-багровому чудищу. Мейстеры вечно твердят: «оправится». Лгут. Чистят ланцеты, меняют повязки, а у самих руки трясутся и губы слегка подрагивают. Мерзавцы. Прячут свое бессилие, но продолжают резать, прикладывать к коже припарки и лгать прямо в глаза Алисенте ни капельки не стыдясь. Куда делся крик? Тот звонкий, и громкий крик, с которым он бегал по дворам Королевской Гавани, жалуясь ей на брата? «Мама, а он опять…» А теперь только хрип. Короткий и рваный хрип, что слышится стоном на выдохе и затихает на вздохе. Лоскут звука. Клочок сознания. Она вслушивалась в него каждый раз, надеясь, что это слова. Говорят, что мужчины должны погибать в в бою. Красиво. Знамена, мечи, песни бардов. Это ложь. Все погибают ужасно. А мальчики… мальчики гибнут жутко. Тихо. В душных и маленьких комнатах, под плач неотступных нянек и тихий шепот молитв. Просто гаснут, как огарки маленьких свечек. Просто ломаются, как веточки под сапогами. За что? За глупую, дикую тварь? За Вхагар? Да пропади она пропадом, эта старая, дряхлая сука, если цена за неё оказалась уж столь высока. Её маленький, глупый мальчик так хотел оседлать дракона, так хотел казаться взрослым, что теперь выглядит маленьким, крошечным и несчастным. В углах комнаты вечно царит ужасающий полумрак . Кажется, там притаилась Рейнира. Улыбается сытой, улыбкой. И её бастарды. Живые. Розовощекие. Сильные. Пальцы судорожно сжимают край промокшей от слез простыни. Ткань хрустит. Боги, ей нужно молиться. Старице, Матери, Деве? К кому взывать, когда твое дитя заживо сжирает немочь? Молитвы рвутся и рассыпаются, путаются в голове, как несвязанные лоскуты платьев. Эймонд дергается. Короткая, резкая судорога сводит шею. Одеяло сползает вниз, обнажая ключицы и плечи. Такие тонкие. Вовсе детские. На них еще нет следов от брони и кольчуги. Как много ещё не успел. Как страшно. Как это нелепо и жутко. Нельзя забирать его, не узнавшего женщин, ни славы, ни вкуса победы. Лишь боль. Ужасная, дикая боль. — Пожалуйста, — шепчут сухие губы. — Пожалуйста… Но покои молчат. Только известь смердит сильнее… Семерых нет. В этой душной и маленькой комнатах, в этот миг точно нет. Но она молится. Скребет ногтями по тяжелому шелку юбок, шепчет, захлебываясь слюной, до хрипоты, до резкого спазма в груди. Матерь, сохрани. Дева, смилуйся. Кузнец, перекуй его жизнь… Слова путаются, цепляются друг за друга, превращаясь в бессмысленный, тихий гул. Губы трескаются. Септон говорил ей когда-то, что молитва — это беседа с богами. Ложь. Это вымаливание на коленях. Плевки в тихую пустоту. Ей казалось — та ночь, десяток лет назад, была её пределом. Худшим, что может вынести  плоть. Когда чрево её разрывалось напополам, когда стены вокруг казались каленым железом, повитухи кричали, а она не могла вздохнуть. Кровь на простынях, пот, заливающий глаза, и этот дикий, почти первобытный ужас: я умираю, я сейчас точно умру. Тогда она думала, что это и есть самая страшная, самая жуткая боль на свете.  Боги, как же она ошиблась. Та боль была чистой. Она вела к началу. К первому крику, к мокрому тельцу, что положили на грудь. То было рождение. А это… это глухая изнанка. Тягучая, липкая и бесконечная пытка. Видеть, как твое дитя — часть твоей собственной плоти — гниет заживо, и не иметь возможности отдать ему свою кровь. Там, в родовой горячке, был конец мучениям. Здесь конца нет. Есть только чернота, уползающая вглубь того места, что разверзлось на месте глаза. Отец, рассуди… Старица, освети… Хрип обрывается. Из груди Алисенты вырывается сухой, гулкий звук. Молитва иссякла. Боги сегодня глухи. Они любят красивую смерть, а не этот позорный,  кошмар на мокрых от пота подушках. Пальцы тянутся к его лбу, но замирают в дюйме. Боится обжечься об лихорадку. Или боится почувствовать… кожу. Кожа... почему же такая кожа? Она не должна быть такой. Алисента опускает пальцы тоненькие запястье. Холодные. Боги, какие холодные. Холодные, холодные, холодные... Лихорадка ушла? а вместе с ней всё остальное? Это холод комнаты, он ползет откуда-то снизу, из самой земли, проступает сквозь поры кожи, застывает на бледных пальчиках. Мир вокруг начинает пошатываться. Пол быстро уходит вбок, стены дрожат и кренятся, точно старый корабль на беспощадной воде. Перед глазами плывут мутные, уродливые вензельки — узоры с цветных гобеленов мешаются с пятнами света, кружатся, слепят. Ноги... где её ноги? Их словно отрубили.  Обрубки не держат тело. Из груди вырывается крик. Не человеческий. Дикий, звериный вой, разорвавший душную тишь покоев. Она кричит так громко, что разрывает уши, кричит всей сущностью и нутром. И плачет. Плачет. Плачет. А после хрипит и плачет. Дверь с грохотом раскрывается. Стук ланцетных ящичков, шарканье пары ног, испуганный шепот служанок. Мейстер что-то бормочет, его одежды мелькают перед глазами, как серое полотно. — Ваше Величество... Позвольте... Он уже отошел... — Прочь! — чужой, сиплый и страшный голос вырывается из неё. Она его не узнаёт, он уж точно должен бы принадлежать кому-то вовсе другому. Чьи-то сильные руки хватают её под мышки, рывком поднимают с колен, оттаскивают от кровати. Эйгон. Это Эйгон, от него пахнет вином и страхом, его пальцы намертво впились ей в плечи. Он что-то кричит ей в ухо, но сквозь пелену в голове ей ничего не разобрать. — Пусти! Пусти меня! — она почти судорожно, до хруста в онемевших пальцах, цепляется за жесткие складки  дублета. Пальцы сводит ужасной судорогой, она рвет дорогую ткань, пытаясь вырваться с рук, обратно, к постели. — Пусти меня, пусти, Эйгон! Ей нужно назад. Сейчас. Сию же секунду. Они ничего не понимают, эти глупые, черствые люди. — Ему же холодно... Боги, вы разве не видите? Ему, наверное, очень холодно, у него руки как лед! — Голос срывается на безумный и приглушенный шепот. — Нужно укрыть... Укрыть его потеплее! И одеть. Нельзя оставлять его так. Принесите его дублеты! Ну же! Тот, с серебрянно-белым шитьем... Принесите его дублеты! Он замерзнет! Он совсем замерзнет... Но Эйгон не отпускает, только держит её ещё крепче, утыкаясь лицом в её волосы, а мейстер уже натягивает белую простыню на маленькое лицо мальчика, который так и не стал мужчиной. Она перестает рваться. Силы уходят разом, словно из пробитого бурдюка. Ноги подгибаются окончательно, и если бы не Эйгон, намертво вцепившийся в её талию, она бы просто сползла бы на пол как грязная, серая тряпка. Визерис что-то лепечет. Опирается на свою трость. Алисента его не слышит, она на него не смотрит. Смотрит мимо его плеча. Туда, где стоит Рейнира. Посмела явиться, тварь? Вензельки перед глазами на миг рассеиваются, и лицо проступает четко, почти что пугающе ярко. Округлившиеся глаза. Рот, приоткрытый в беззвучном вздохе жалости. О, эта её вечная, праведная, великодушная жалость! Алисента приподнимает голову и почти что стоит на ногах.  — Посмотрите, — тихо и почти ласково вновь произносит она. Голос не принадлежит ей, это хрип из самого пекла. — Посмотрите, что вы наделали. Рейнира вздрагивает, делает полушаг назад. — Алисента… — Алисента, ради всех Семерых, это несчастный случай, рана ведь воспалилась… — Визерис пытается вклиниться между ними, но голос дребезжит. — Вы убили его, — чеканит Алисента лоскутами слов, выплевывая их им в лицо. Каждое слово — как кость, брошенная на камни. — Вы и ваши щенки. Посмотрите… посмотрите, какая у него теперь кожа. Он замерз. Он весь ледяной...