Ибо боги глухи

«Горе строящему город на крови и созидающему крепость неправдою!» — Аввакум, 2:12

Резкий рывок — и спина врезается в изголовье дубовой кровати. Рубаха намертво прилипла к лопаткам от холодного, влажного пота. Опять. Уже десять ночей подряд. Ему снится серый гранит Дрифтмарка, склизкие камни под ним, море, что не унимаясь рвалось уничтожить замок. И Эймонд. Бледный, до жути тощий, зажимает пальцами  место, где раньше был его глаз. И сквозь пальцы, на эту бледную кожу сначала медленно, капля за маленькой каплей, а после уже ручьями, кровь хлещет не переставая. Зубы скрипнули так, что заболели челюсти. Во рту стало сухо и горько, словно туда сыпанули тем серым и зыбким песком. Рука дернулась под кровать, пальцы нашарили штоф, отбросили на пол пробку. По привычке. Чтобы залить, утопить или смыть кошмар, забыть его до утра, чтобы луч восходящего солнца рассеял лицо мертвеца. Но пальцы замерли на серебре. Вино больше не помогает. Вино теперь почему-то пахнет известью и мочой. Сколько ни лей его в глотку — вкус всё равно одинаковый. Жидкость стекает на шею по подбородку, пачкает ворот, липнет к рукам, а толку? Внутри дальше сухо и пусто. Оставалось лишь лечь обратно. Опуститься  на белую простынь, сбросить одеяло на пол и пялиться в потолок. Глядеть, как тени от оконных рам медленно ползут по каменной кладке, превращаясь в кривые тени. Осталось лишь вспоминать… Высокий прилив встретил их собачьим холодом. Паршивое место. Дрифтмарк даже в лучшие дни выглядел грудой булыжника, поднятого с моря штормом. В тот день море вокруг бесновалось — выло и разбивалось о камни пеной, всё никак не могло утихнуть, словно подавилось покойницей. Лейна Веларион. Приплыли ради неё. Ради приличий, черных траурных тряпок и громких фальшивых вздохов и столь же фальшивых слез утираемых краем платков. Если бы  Эймонд знал, что приплыл сюда вовсе не на её, а на свои же похороны… Десятилетний дурак. Мечтал о драконе, а нашел кусок железа в глаз и лихорадку в душных и темных покоях. Дрифтмарк не нравился Эйгону ещё с той первой минуты, как королевская барка ткнулась носом в его причал. От этих скал веяло сыростью с склепом. Ветер швырял мелкие брызги в лицо, а под сапогами хлюпала жидкая, серая грязь. Ублюдки Рейниры всё время крутились под носом, розовощекие, сильные, под прикрытием своей матушки и дряхлеющего короля. Тогда Эйгону еще казалось, что худшее — это терпеть скучные речи септонов и не иметь возможности сбежать в ближайший притон за кубком эля или дорнийским пойлом. Просто хотелось, чтобы день поскорее закончился и он отправился спать. Никто не знал. Никто не видел, как серая крепость замка уже разверзла пасть. Ветер с моря швырял в лицо соленую изморось, перемешанную с горькой гарью. Паршивое, грязное утро. Сапоги скользили по мокрым бревнам причала, от похмелья раскалывалась голова, а во рту стоял кислый привкус дорнийского вовсе не сладкого. Эймонду было десять. Какая, к черту, доблесть? Мальчишка, просто глупый, и тощий мальчишка, на три года младше Эйгона который больше никогда не будет канючить под ухом и жаловаться на судьбу. Не прибежит разбудить на рассвете. Не украдет себе яблоко из королевских садов. Под ногами хрустела застывшая за ночь грязь. На высоком помосте лежало то, что осталось от его братца. Тряпки, пропахшие известью, и белые простыни, уже промокли насквозь от утреннего тумана. По всем тем дерьмовым сказкам, которые лили им в уши, погребальный костер должен бы разжечь Эйгон. Родной дракон для родной крови. Это бы было честно. Рядом стояла Хелейна. Тонкие пальцы сестры перебирали складки на вышитом гладью плаще. Ей тоже не дали зажечь этот проклятый костер. А Пламенную Мечту заперли в стойле, будто паршивую клячу. Отцу было так угодно. Это было до жути «правильно». «Правильно» — это когда сопливый Люцерис Стронг стоит с гордо поднятой головой, пока его мелкий обрубок-дракон чихает искрой на бревна, не сумев зажечь с первого раза. Выродок вышел вперед. Щеки розовые и чистые, на ресницах — мелкие слезки, праведные, принцевы слезки. И ящерица его, Арракс, размером с большую свинью, тихо семенила следом, ковыряя когтями наст. Бастард шмыгнул носом, поднял руку. — Дракарис, — пискнул мальчишка нелепо часто моргая. Арракс выдохнул струю жидкого, желтого пламени. Сырые дрова шипели, пуская густющий смрад. Дым пополз по помосту, укрывая черный дублет Эймонда. И забивал всем ноздри.  Отец тихо хрипел, опираясь на трость и ласково подтолкнул в спину маленького бастарда. Строил для них мир в семье. Склеивал битый горшок только говном и соплями. — Да примут его душу боги! — розовощекий ублюдок, теперь неожиданно выпрямился, стоял с гордо поднятой головой, будто делал великое одолжение. Словно очищал их от скверны. Маленький, мерзкий урод выступил наперед, кривя рот в притворной жалости, а за ним, волоча крылья по мокрой гальке, тихо тащился Арракс. Белесая и пучеглазая ящерица, больше похожая на помесь крысы с летучей мышью, чем на летучего ящера.  Сырые бревна шепели, неохотно приняв это пламя, пуская густой, смертельно удушливый чад. Внутри, прямо под ребрами Эйгона, клокотала черная желчь. Тягучая, будто болотная, вязкая жижа. Она поднималась к горлу, мешалась с рвотным позывом и жгла в сто раз  сильнее любого огня. Запах мокрой шерсти и солёной, бурлящей пены накрепко въелся в сукно дублета. В горле першило от чужого горя, навязчивого и липкого, как целая паучья сеть. Эйгон тогда, стоя у кромки причала, думал, что хуже быть просто не может. Может. Настоящий же, долгий кошмар начался парой дней позже, в душном и запертом зале, где пахло совсем не морем. Отец сидел на стуле, теребя в пальцах маленький ножичек. Крохотный и слишком удобный ножичек, что так хорошо поместился у Люцериса Стронга в руке. — Как это случилось? — голос сипел, точно дырявый кузнечный мех. — Кто... кто начал? Эйгон знал, что ему не нужны имена. О, старик и не думал карать. По его трясущимся подбородкам, по тому, как он судорожно цеплялся за ручки кресла, было видно: он строит плотину из лжи, силится удержать дерьмо, готовое хлынуть наверх и перевалить через край.  — Он... он назвал нас бастардами, — пискнул один из щенков, кажется, то был Джейс.  — Вот. Вот оно что... Оскорбление. Мальчишеская ссора. Недоразумение на почве злых языков. Никто не хотел...  Тошнотворная жидкость, смесь вина и противной желчи, подступила к самому горлу. Хотелось сплюнуть прямо на королевский сапог. — Нам всем стоит успокоиться, хотя видят боги, что случилось великое горе, — Рейнира выступила вперёд. От неё несло тяжёлым, душным запахом сладкий лилий, который мог вызывать лишь рвоту. — Мальчик сам набросился на детей с камнем. Он кричал ужасные вещи. Он назвал их... вы сами знаете, кем. Мальчики испугались. В темноте, среди драконьих гнёзд, всякое может привидеться. Это была самозащита. Трагическая, но самозащита. Лишнее слово породило большую беду. Принц Деймон, подпиравший спиной колонну, хрипло хмыкнул . Звук был сухим, как треск раздробленной кости. Он лениво оттолкнулся от стены, шагнул в круг света, и на его чёрном камзоле тускло блеснули алые брызги рубинов в красном, красивом шитье. — Мальчишка был слишком прытким, — бросил Деймон, обнажив зубы в улыбке. Он положил ладонь на эфес Тёмной Сестры, лаская сталь, будто шлюху. — Бывает. На Дрифтмарке столь скользкие все ступени. Оступился, упал на нож. Пять раз подряд. Кто из нас в детстве не падал? Король прав. Надо уладить всё здесь. Мы же семя, разве нет? — Эйгон, — отец повернул к нему отекшее за день лицо. Глаз короля, мутный, подёрнутый белизной, уставился прямо в упор. — Ты ведь был там одним из первых. Ты подтвердишь. Это была случайность. Это была…ошибка. В зале замерла тишина. Такая густая, что её, казалось, можно резать ножом для рыбы. Мать смотрела на него с надеждой, слезы тихо стекали на щеки из полуприкрытых глаз. Рейнира — полосовала аметистовым взглядом насквозь. Деймон же лишь улыбался, как сытый, довольный хорек, что провел ночь в курятнике. Какая, в пекло, разница? Брата уже не вернуть. Эймонд сгорел внизу, завернутый в алый саван, а здесь, наверху, живые зализывают свой грех. Вся эта комната, весь этот гадский замок, весь этот проклятый мир, казалось, вымазанный в помои и разукрашен дерьмом. А в самом центре сидел их великий король, размазывая эти помои по столу. Оставалось лишь открыть рот и выблевать эту ложь, которую от него ждали. Сделать этот день ещё на капельку хуже. Ведь то, что он сейчас скажет не изменит совсем ничего. Ложь уже висела на кончике языка — привычная, склизкая, легкая. Нужно всего лишь кивнуть один раз головой. Сказать то, что склеит этот паршивый мир, вернет всё на место обратно, дать отцу доползти до постели, а Рейнире — увести на Драконий Камень своих проклятых выродков. Грязь снова зальют благовониями. А Эймонд… Эймонд три дня как мертв. — Нет, — слишком резко выплюнул он.  Отец ошалело моргнул.  — Что... что ты сказал, мальчик мой?  — Никто не оступался, — Эйгон говорил громко, выкрикивая слова, чувствуя, как внутри всё горит от подступившей рвоты. — Никаких ступеней. Они зажали его вчетвером у драконьего логова. Как крысы в углу. Когда я подошел, Люцерис уже держал нож. Он целился прямо в лицо, нарочно. Хватит мазать это дерьмо по стенам, отец. Они зарезали твоего сына, а ты хочешь их простить?