За стеклом экрана

Тишина треснула раньше, чем Алиса успела осознать, что она вообще существует. Парень на трубе теплотрассы — до этого балансировавший с ленивой грацией дворового акробата — вдруг замер. Его фигура на фоне оранжевого зарева, подсвеченного снизу городскими огнями, стала чёрной, острой, как нож. Он стоял неподвижно целую вечность — или всего три удара Алисиного сердца, бешено колотившегося где-то в горле. А затем он согнулся. Рванул лёгкие так, что голос пошёл не из горла, а из самых внутренностей, прорванный, хриплый, способный разбудить всех. — ШУХЕР! МЕНТЫ! Костер, только что весело лизавший морозный воздух, плюнул искрами в последний раз и был забит снегом. Кто-то пнул его ногой, кто-то швырнул пригоршню наста — и огонь захрипел, задымил, превращаясь в мокрую, тёмную кашу. Тепло, которого почти и не было, исчезло окончательно. — Только этого мне ещё не хватало... Мысль выстрелила в голове с горькой, почти смешной иронией. Она сидела в своей уютной квартире, пила остывший кофе, мучилась курсовой, жаловалась на дождь. Мечтала "выбраться из собственной головы". И вот, блядь, выбралась. Костер погас в ту же секунду, как прозвучал крик. Люди, которые только что сидели, курили, спорили — они исчезли. Растворились. Как не бывало. Просто щелчок пальцами — и пустырь пуст. Все, кроме неё. Алиса стояла посреди этого брошенного пространства, и в голове билась одна мысль, вытесняющая страх: — Я сейчас буду задержана. Как какая-нибудь шалава из подворотни, которую повезут в отделение, посадят на стул, начнут задавать вопросы. А я не знаю ни имён, ни адресов, ни даже года, в котором, блядь, "живу". Она попыталась дёрнуться. Шагнуть в сторону, спрятаться за гаражи, просто упасть в сугроб и притвориться частью пейзажа. Но ноги не слушались. Холод сковал их, страх прибил к земле, будто она была не человеком, а осиновым колом, вбитым в эту проклятую землю. Сердце колотилось так, что она слышала его даже сквозь звон в ушах. Где-то за гаражами кашлянул мотор, взвизгнули шины — и тут же стихло. Тишина стала плотной, как бетон. А потом свет фар разрезал тьму. И в этом свете, Алиса увидела себя со стороны. Свою тонкую ветровку, которую она накинула, когда шла к ноутбуку, — смешную, городскую, совершенно не приспособленную для этого мира. Своё бледное от холода лицо, испуганные глаза. Она выглядела как... как кто? Как девушка из другого времени. И это было хуже всего. Это выдавало её с головой. Машина остановилась в тридцати метрах. Двигатель урчал, выпуская облачка пара. Дверца распахнулась, и из салона вышли двое. В голове мелькнула шальная мысль: А может, меня отпустят? Скажут: "Иди, девочка, не мешайся". Алиса зажмурилась на секунду. В темноте под веками вспыхнули картинки: её комната, ноутбук, открытый документ, мигающий курсор. Дождь за окном. Чашка остывшего кофе. Боже, как она хотела сейчас оказаться там. Сидеть в полумраке, злиться на курсовую, жалеть себя. Всё, что угодно, лишь бы не здесь. — Эй, — раздался голос в двух шагах от неё. Коренастый стоял уже совсем близко, разглядывая её с лёгким прищуром. — Ты чего здесь делаешь? Где твои дружки? Она открыла рот. Ни звука. Губы слиплись от холода, язык стал ватным, непослушным. — Я... — выдавила она, и голос прозвучал тонко и жалко, как у ребёнка, потерявшего маму в магазине. — Я просто... я не с ними. Коренастый усмехнулся. Не зло, но как-то по-свойски, будто слышал это тысячу раз. — Ясно, — сказал он. — Я так и понял. Он оглянулся на высокого. Тот стоял у машины, прикуривая сигарету, и лениво разглядывал пустырь поверх пламени зажигалки. — Смотри, какая, — сказал коренастый, кивая на неё напарнику. — Куртка не здешняя. Руки трясутся. Лицо бледное. Похоже, не из наших мест, а? Он снова посмотрел на Алису. В упор. — Ночью. В такую погоду. Одна. На пустыре, где весь район знает, что это территория. — Он прищурился. — Ты откуда вообще взялась, красавица? Вопрос повис в воздухе, холодный и острый. Алиса чувствовала, как он проникает в неё, как нож, который ищет слабое место. — Из... — она сглотнула, пытаясь придумать что-то убедительное. — Мне просто нужно домой. Её голос дрогнул. Слова прозвучали так глупо, так по-детски. "Домой". Словно она заблудилась в торговом центре, а не на пустыре в девяностых, где вся ночь пропитана страхом и чужими правилами. Коренастый хмыкнул. — Домой, — повторил он медленно, смакуя слово. — Ночью. На пустыре. В одной кофте. — Он покачал головой. — Я бы поверил, если бы ты была пьяная. Или обдолбанная. Но ты — чистая. Трезвая. И дрожишь, как осиновый лист. Он шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. Она чувствовала запах его одеколона — дешёвого, резкого, смешанного с табаком и машинным маслом. — Слушай сюда, — сказал он тихо. — Я могу поверить, что ты случайно здесь. Но я не могу поверить, что ты тут просто так. Ты поняла? Просто так, в такое время, в таком месте, в такой одежде — не бывает. Поэтому у тебя есть два варианта. Он выдержал паузу. — Или ты садишься в машину и рассказываешь мне, кто, куда и как побежал. Или я оформляю тебя как свидетеля по статье. Или, — он чуть наклонился к её лицу, — ты скажешь мне, кто ты на самом деле и где твоя группа, и тогда мы договоримся. И я отпущу тебя. Его глаза были серыми, холодными, ничего не обещающими. В них не было злобы — только знание. Он знал, что она не из их мира. И он хотел понять, из чьего она. Алиса смотрела на него. Снег падал на её раскрытые ладони, на плечи, на волосы. Она чувствовала, как капли тают на коже и стекают за шиворот, холодные, как чужие пальцы. Сердце билось где-то в горле, сбиваясь с ритма. «Скажи ему правду», — шепнул внутренний голос. — «Скажи, что ты из 2026, что ты просто смотрела сериал, что ты...» Она зажмурилась. Представила, как он смотрит на неё, как на сумасшедшую. Как он не верит ни единому слову. Как закрывает дверцу машины и везёт её в отделение, где её будут допрашивать до утра, пока она не заплачет, не развалится, не расскажет всё, что знает. А она не знала ничего. Ни имён, ни адресов, ни дат. Она открыла глаза. — Я не знаю, — сказала она тихо. Почти шёпотом. — Я правда не знаю. Коренастый смотрел на неё несколько секунд. Затем медленно выпрямился, повернулся к напарнику и что-то сказал тихо, так что она не расслышала. Высокий хмыкнул, бросил окурок в снег и открыл заднюю дверцу машины. — Садись, — бросил коренастый, не оборачиваясь. — Поговорим в тепле. Алиса стояла, не двигаясь. Снег скрипел под ногами, когда она попыталась сделать шаг назад — но ноги не слушались. Она просто стояла, смотрела на открытую дверцу, на тёплый свет внутри салона. Она сделала шаг. Медленный, неуверенный. Потом ещё один. Туфли хрустели по насту, и этот звук казался ей оглушительным — как её собственный приговор. Дверца захлопнулась с глухим металлическим стуком. И мир снаружи исчез. Она сидела на заднем сиденье патрульной машины, и тепло салона казалось ей обжигающим после уличного холода. Пальцы начали оттаивать, и по ним побежали иголки — тысячи маленьких, злых иголок, напоминающих, что она всё ещё жива. Шея затекла от напряжения, плечи свело судорогой. Впереди, на передних сиденьях, сидели двое. Коренастый за рулём, высокий справа. Они не торопились выезжать. Просто сидели, смотрели вперёд, на пустырь, на падающий снег. Молчали. Алиса смотрела на их затылки. На форменные фуражки. На нашивки на рукавах — красные, с гербом, которого она не узнавала. Или узнавала, но не могла поверить. — Ну что, красавица, — сказал высокий, не оборачиваясь. — Рассказывай. Откуда ты взялась? Она сидела на заднем сиденье патрульной машины, и тепло салона начинало делать своё коварное дело. Пальцы кололо тысячами иголок, ноги начинали гореть огнём, но голова — голова работала с пугающей ясностью. Как будто весь этот адреналин, вместо того чтобы убить её, включил какой-то скрытый режим. Режим выживания. «Я психолог, ёлки-палки. Я знаю, как люди врут. Я знаю, как они выглядят, когда говорят правду. Я сама могу врать так, что они поверят. Не дрейфь, Алиса. Ты справишься». Она сделала глубокий вдох. Комок в горле немного отпустил. Коренастый за рулём повернулся к ней через плечо. Его лицо в полумраке салона казалось вырезанным из дерева — жёсткие скулы, прищуренные глаза, короткий ёжик седых волос на затылке. Алиса моргнула. Снег на ресницах растаял, и капли стекли по щекам, как слёзы. Но она не плакала. Она собиралась с мыслями. Не говори правду. Они подумают, что ты сумасшедшая. Или наркоманка. Или агент вражеской группировки. Придумай что-то. Что-то, что они смогут проверить. Или не смогут, но поверят. И тут Алиса увидела это. На приборной панели — фотография. Маленькая, потёртая, приклеенная скотчем к пластику. Девочка лет десяти, с косичками, в школьной форме. И мужчина рядом с ней — коренастый, седой, но без формы, в простой рубашке, улыбающийся так, как не улыбается сейчас. В голове что-то щёлкнуло. Она посмотрела на его руки. На обручальное кольцо, которое он не снимал — бледная полоска кожи на безымянном пальце говорила о том, что оно носилось годами. На его взгляд — усталый, но не злой. Он задавал вопросы, потому что это его работа. Но он не хотел причинять ей боль. Он хотел понять. И тогда Алиса вспомнила одну из своих лекций. Профайлинг. Как читать человека по мелочам. Как находить ту самую струну, на которой можно сыграть. Она сделала ещё один вдох. — Слушайте, — сказала она тихо. — Я могу объяснить. Но вы мне не поверите. Коренастый чуть приподнял бровь. — Попробуй. Алиса опустила глаза, делая вид, что собирается с мыслями. На самом деле она лихорадочно прокручивала в голове всё, что знала об этом времени. О девяностых. О группировках. О том, как выживали девчонки в этом мире. И вдруг её осенило. Дочка. Чья-то дочка. Если они примут меня за дочь какого-то авторитета, они не посмеют меня тронуть. Или хотя бы будут осторожнее. Но чью дочь? Я не знаю имён. Я не знаю фамилий. Но... — Мой отец... не любит, когда его имя произносят вслух, — тихо сказала Алиса, не поднимая глаз. — И вы сами понимаете почему. салоне повисла та особая тишина, которая бывает только перед грозой или перед тем, как кто-то скажет правду. Где-то в моторе глухо вздыхало железо, за окнами плыл серый, равнодушный вечер, но здесь, внутри, воздух стал тяжелым, как свинец. Высокий, тот, что сидел справа, с длинными пальцами и цепким взглядом, хмыкнул и откинулся на спинку. Скрипнула старая кожа. — Это мы сами понимаем? — переспросил он, и в голосе его послышалась ленивая насмешка. — Ну-ка, просвети нас. Мы люди простые, нам разжуй. Алиса медленно выдохнула — так выдыхают перед прыжком в ледяную воду. Она сидела, сжавшись в углу, и казалась маленькой, совсем девочкой, но в глазах уже теплился тот опасный огонек. — Мы поссорились, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она перетаскивала камни. — Сильно. Я психанула, собрала вещи и уехала. Купила первый билет, который был. Хотела исчезнуть на пару дней. Думала, он остынет, я остыну, и все станет как прежде. Наивная... Она замолчала, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Будто она прислушивалась к чему-то внутри себя — к тому, что еще болело. — На вокзале меня обчистили, — продолжила она тихо, почти шепотом. — Сумку вырвали из рук. Документы, деньги, ключи от дома — все ушло в чужой карман. Я побежала за тем парнем. В глупой надежде догнать, отобрать. Заблудилась. Потом услышала голоса... и оказалась там, где вы меня нашли. Коренастый, тот, что сидел напротив, с тяжелым подбородком и глазами-щелками, не сводил с нее пристального взгляда. Он молчал, но в его тишине чувствовалась работа мысли: она взвешивала, прикидывала, решала. — А отец, значит, искать тебя не будет? — спросил он. Вопрос прозвучал ровно, но Алиса вздрогнула, будто ее коснулись холодным металлом. Впервые за весь разговор она подняла на него глаза. В них не было страха. Только горькая, спокойная уверенность. — Будет, — ответила она, и это слово упало на пол, как последний гвоздь в крышку гроба. И уже тише, словно посвящая их в тайну, которую не следовало знать, добавила: — Поэтому я и говорю вам... лучше не втягиваться. Высокий усмехнулся, но смех вышел сухой, без веселья, как треск перегоревшей лампочки. — Это угроза? Алиса покачала головой. Прядь темных волос упала на лицо, и она убрала ее медленным, усталым жестом. — Нет. — Голос ее был мягким, но режущим, как лезвие ножа, которым режут хлеб на поминках. — Предупреждение. — Ладно, — сказал коренастый после долгой минуты. — Допустим. Я отвезу тебя до центральной остановки, — сказал он, не оборачиваясь. — Дальше сама. И запомни: если ты врёшь, ты влезла в очень опасную игру. Алиса выдохнула. Так, что, кажется, весь воздух вышел из лёгких. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам большое. Машина тронулась. Снег за окном поплыл, превращаясь в белые полосы, размытые фарами. Алиса сидела, вжавшись в сиденье, и смотрела в окно. На этот город. На эти дома. На эту чужую, страшную, но пока что не убившую её реальность. Машина остановилась у центральной остановки. Пустой, заснеженной, с разбитым стеклом и облупившейся скамейкой. — Приехали, — сказал майор. — Выходи. Алиса вышла. Холод ударил в лицо, но на этот раз он показался почти родным. Машина уехала сразу, оставив её одну. Алиса посмотрела на свои руки. Они дрожали. — Так, — сказала она себе. — Ты выкрутилась. Ты жива. Уже хорошо, а дальше что то придумаю. Она брела уже не помня сколько. Ноги не чувствовали земли, пальцы онемели так, что она перестала понимать, сжимает ли их в кулаки или они просто висят безжизненными плетьми. Снег падал с неба густо, крупно, равнодушно, залепляя ресницы, оседая на губах и тая там горькой, чужой водой. Где-то в глубине ещё теплилась мысль: главное — не останавливаться. Если остановлюсь — упаду. Если упаду — не встану. Она не знала, сколько прошло. Час. Два. Вечность. Она не знала, где находится. Город был чужим — панельные стены, тусклые фонари, тишина, которая давила на уши. Ни машин, ни людей. Только снег и она. А потом — голос. — Дочка... ты чего? Она подняла голову. На крыльце старого подъезда стояла женщина. Старая, седая, в тёплом пальто и пуховом платке. В одной руке — палка, в другой — пакет с чем-то. Она смотрела на Алису, и в её глазах была не просто тревога — было узнавание. — Дочка, ты чего тут мёрзнешь? Иди ко мне, иди. Алиса хотела ответить, сказать, что всё в порядке, что она просто идёт, что не надо беспокоиться, но губы не слушались. Из горла вырвался только хрип. Старушка не стала ждать. Она спустилась с крыльца, удивительно быстро для своих лет, взяла Алису за руку и потянула к подъезду. — Идём, идём. Замёрзла вся, как ледышка. Ты ж умрёшь тут, горемычная. В подъезде пахло сыростью и табаком. Лампочка на лестнице мигала, выхватывая из темноты облупленные стены, чьи-то надписи маркером, старые коляски в углу. Старушка вела её наверх, держа за руку крепко, не отпуская. — На второй этаж, — говорила она. — Я здесь живу. Не бойся, я добрая. У меня внуки, правда, давно не приезжают, так что я рада гостю. Квартира была маленькой, старой, но чистой. Пахло сушёными травами, старыми книгами и чем-то тёплым, домашним. Старушка усадила Алису на стул, накинула на плечи шерстяной плед, поставила перед ней кружку горячего чая. — Пей, — сказала она. — Маленькими глотками. А то обожжёшься. Алиса взяла кружку. Руки дрожали так, что чай расплёскивался. Она сделала глоток — и горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, заставила дышать глубже. Слёзы выступили на глазах — то ли от тепла, то ли от усталости, то ли от того, что она наконец-то была не одна. Старушка сидела напротив, смотрела на неё пристально, не отрываясь. И в этом взгляде было что-то странное — не просто жалость, а знание. — Откуда ты, дочка? — спросила она тихо. — И не говори, что из соседнего дома. Я вижу — ты не здешняя. Алиса подняла глаза. Внутри всё похолодело. Она хотела соврать, придумать что-то, но язык не поворачивался. Или она просто слишком устала врать. — Я... — начала она и замолчала. Старушка усмехнулась — не зло, скорее мудро. — Не надо врать. Я сама знаю. — Она наклонилась ближе. — Ты не из этого времени. Я права? Алиса застыла. Воздух в комнате стал плотным, тягучим. — Откуда вы... — Я вижу, — сказала старушка просто. — Глаза у тебя такие. Как у меня когда-то. — Она откинулась на спинку стула, вздохнула. — Я тоже не здешняя. Пришла давно. Просто переходила дорогу — и очнулась здесь. Она смотрела на Алису, и в её взгляде была спокойная, усталая мудрость человека, который прошёл этот путь до конца. — Я искала способ вернуться двадцать лет. Не нашла. Смирилась. — Она пожала плечами. — А теперь помогаю таким, как ты. Ты не первая, видела я таких. — Как вас зовут? — спросила она наконец. — Анна. Анна Петровна. А раньше... — она усмехнулась, — раньше меня звали иначе. Но это уже не важно. Здесь я — Анна Петровна, и все меня так знают.Но я могу помочь. Я знаю, куда тебе идти. Алиса смотрела на неё, не дыша. — Куда? Анна Петровна откинулась на спинку стула, задумалась на секунду, собираясь с мыслями. — Есть здесь одна женщина. Диляра Суворова. Она живёт в доме у теплотрассы, пятый этаж, квартира сорок седьмая. Добрая, душевная, всегда готова помочь. — К Диляре? Но я... я не знаю, что ей сказать. Я даже не знаю, кто я здесь. Анна Петровна улыбнулась — тепло, но с лёгкой грустью. — Я скажу тебе, что говорить. Слушай внимательно. Она взяла Алису за руку, сжала её. — У Диляры была сестра Люба. Они поссорились много лет назад из-за мужчины, и Люба уехала. Она вышла замуж, родила дочь. Ты — та дочь. Ты — Алиса, дочь Любы. Алиса смотрела на неё, пытаясь осознать. — Но я не... — Ты теперь она, — твёрдо сказала Анна Петровна. — Люба умерла два года назад от болезни. Перед смертью она просила передать Диларе: «Прости меня, сестра. И позаботься о моей дочери».— Ты скажешь Диларе именно это. Ты не врёшь. Ты говоришь правду. Правду, которую знаем только мы с тобой. Алиса сглотнула. Горло пересохло. — Но она поверит? Анна Петровна усмехнулась. — Поверит. Потому что она двадцать лет тосковала по сестре. Потому что она всё это время чувствовала вину. Потому что ты — единственная память о Любе, которая у неё осталась. Она встала, подошла к старому шкафу. Достала тёплую кофту, платок, старый чемоданчик. — Ты не пойдёшь к ней голодная и замёрзшая. Вот, возьми. Здесь одежда, немного денег.— Анна Петровна улыбнулась и подошла к окну. За стеклом падал снег, густой и тяжёлый. — Послушай меня, Алиса. Тебе будет трудно. Здесь люди живут по другим законам. Но ты справишься. Ты умная. Ты — психолог. Ты умеешь читать людей. Это твоё оружие.— Она повернулась к ней. — Но помни: не доверяй никому до конца. Даже мне, — она усмехнулась. — Я могу исчезнуть в любой момент. Я не знаю, сколько мне здесь осталось. Я просто знаю. Я чувствую. — Она вздохнула. — Но пока я здесь — я помогу тебе. Ты не одна. Она указала на старый диван. — Спи. Завтра с новыми силами пойдёшь к Суворовым.