Революция – это болезнь

Тучи сокрывали от молодой столицы солнце, впрочем, как всегда. Хмурость и серость плыли по городу. Какое-то странно-раздраженное настроение бродило среди населения. Федор нервно стучал пальцами по подоконнику в Зимнем дворце. Он наблюдал за движением по набережной, но мысли были обращены вовсе не на это. Его голова крутилась вокруг недавно начатой войны. Войска уже были отправлены на восток, РИ как истеричная баба кричал, что война эта необходима для страны, и его желание, к сожалению для Феди, было исполнено. О, он был зол. Зол, потому что изменить и все обдумать ничего было нельзя. Война, как говорил РИ, должна пройти гладко: легкая, маленькая Япония не выстоит против великой державы. Но Фёдор не в этом сомневался. Он сомневался в командовании: к императору он относился очень недоверительно из-за случая на Ходынке. Москва ему рассказал во всех подробностях и во всех красках эту трагедию. Это вызвало у Федора настолько негативные эмоции, что он не спал ночами, прокручивая слова первопрестольной у себя в голове. Котлину он про это не рассказывал. Он не поймет его, начнет читать лекции о том какая же первая столица плохая и так далее. Федора и это тоже раздражало. А теперь еще и непонятно зачем пошли воевать с этой Японией. Романов обернулся и взглянул на часы: скоро должен приехать Александр. Он уже представлял, как выльет на него все свои негодования, но тот все равно скажет, что император прав. "Да к черту это все! Чтоб все пропало! Эта война ни к чему хорошему не приведёт. Но нет. Столицу не нужно слушать, нужно пойти туда с эскадрой, собранной из всей России. Чтоб все пропало!" - кричал он у себя в мыслях. Еще чуть-чуть и он бы разбил окно, однако в этот момент дверь скромно скрипнула, послышались твёрдые, чеканные шаги, которые Федор узнает из тысячи - Александр Котлин. "И фамилию не взял Романовскую, а за них горой: верой и правдой",- судорожно вздохнул Федор. Он обернулся на вошедшего с кривой и очень злой улыбкой, которая сразу же пропала с его лица. -Здравствуйте, Федор Петрович,- стрункой вытянулся Александр. -Здравствуй, Сашка,- угрюмо ответил Романов, вновь отворачиваясь к окну. -Эскадра благополучно отправ...- начал по привычке отчитываться Александр. -О, замолчи ты ради бога!- раздражённо вскрикнул Федор, - я знаю, что эскадра отправилась, и мне очень грустно от этого. Я знаю, что ты сейчас начнёшь покрывать Николая, но так и знай: я не хотел этой войны, я не понимаю, для чего мы идем воевать. Потому что нужно поднять авторитет нашего царя?- Федор резко развернулся и взглянул в удивленные голубые глаза напротив. -Послушайте, Федор Петрович. Я не хотел вас как-то задевать. Я понимаю вашу злобу...- тихо начал Александр. -О, ты ничерта не понимаешь! - Романову хотелось даже ударить его, но он себя одернул. Он был настолько зол, что без разберательств хотел накричать на этого бедного военного. В миг ему сделалось и стыдно, и жалко этого человека. Александр стоял ровно, не шелохнувшись. Военная закалка позволяла даже не моргать и держаться достойно напротив разгневанного старшего по чину. Федор проморгался и опустил напряжённые плечи. -Прости меня, - он положил холеную руку на острое плечо Котлина,- что-то я совсем развоевался. Но не могу я боле держать это раздражение в себе. -Я понимаю вас, Федор Петрович,- тихо ответил Александр. -Опусти глаза. Вижу, что тебе невмоготу смотреть на меня,- и Федор опустил его голову, да и сам он тоже отвернулся. Александр послушно выполнил поручение. Он напряженно уставился на деревянный, красиво уложенный пол. -Знаю, ты слишком любишь меня и империю, не любишь Москву и все, что с ним связано. И я тебе много раз был обязан жизнью. Ты был за меня в ответе, ты мне как старший брат,- Федор так и держал его голову,- ты и сейчас будешь меня оберегать, но оберегать ты будешь меня от себя и от меня самого,- Романов наконец отпустил его. Александр поднял на него непонимающий взгляд, требующий разъяснения высказывания, но столица на это лишь загадочно улыбнулась. Романов отошел от него по направлению к двери. Александр не сводил с него глаз. -Пойдем, Александр, устроим чаепитие. Нужно просто по-светски побеседовать, не правда ли?- Федор повернулся к нему и улыбнулся. Александр показал странную кривую улыбку, которая больше подходила на усмешку, и прошел вслед за столицей, не выпуская из головы его слова. "Нужно спросить у Федора, что это значит. Значит ли это, что он что-то замышляет? Или ему что-то Москва напел? Нет, нужно срочно узнать",- бушевали в светлой голове мысли. ** -Очень хорошо, Федор Петрович, что мы наконец встретились. Мы много времени не виделись, а так посидеть очень даже хорошо. Сразу голова разгружается,- со скромностью в голосе говорил Александр. Обычно в такой обстановке ему не доводилось вести беседы, но его столица отчасти помогала ему расколость военную железную оболочку и вздохнуть по-человечески. -Называй меня хотя бы просто Федор. Я просто хочу поразговаривать по-дружески, по душам,- глядел в свою красивую фарфоровую чашечку Романов. -Простите, - кашлянул Котлин,- я вижу, вы сильно устали. -Не то слово. Эта военная ситуация меня раздражает, так и столичные дела не оставляют в покое,- усмехнулся Федор. -Понимаю вас. Подготовка тоже утомляет,- кивнул Александр,- но думаю вам нужно побольше отдыхать... -Да все так говорят,- в сердцах кинул Федор,- только от тебя эти слова не звучат так безразлично. Всем остальным будто все равно,- он обиженно откинулся на мягкую спинку стула. Александр опустил голову. Он не понял, комплимент ли это был в его сторону или жалоба на весь мир. -Ладно. Не суть,- отвел взгляд Федор. В последнее время с Александром общение стало каким-то неловким. То ли от того, что Романов чувствовал, будто предаёт его, то ли от того, что в груди столицы ютилось чувство обязанности к нему. А может и то, и то. Вообще Федору было отчего-то его жалко. Ещё перед сном в голове у Романова всплыла какая-то странная мысль, мысль антиправительственная, как он сам ее назвал. Он ее постоянно отбрасывал, но она то и дело что твердила, будто поверить ей - единственное верное решение, единственный шанс выжить в этой обостряющейся ситуации. А Александр? А Александр верен и предан. Он готов сердце за царя положить перед ним, не то, чтобы изменить свою позицию. Последнее для него было невозможным, он просто не знал такого действия. И Романову жаль его, что он слепо верит в светлое будущее. Эта светлость никогда не наступит. Взять, например, ситуацию с Парижем или с Лондоном. У первого сколько смены и бунтов, у второго потеря власти. Федор на самом деле очень боялся этого, но и одновременно безумно хотел. Ему иной раз казалось, что он сходит с ума. Так и этот вояка с невинными, преданными глазами. О, Романов ненавидел этот взгляд, однако и очень любил его. Вот и сейчас его Сашка сидит и с сожалением наблюдает за тем, как столица перед ним теряет рассудок. -Федор, вам правда не очень хорошо? На вас слишком много всего навалили. Я понимаю, что вы не можете это просто отложить, но может, может я вам помогу?- Александр старательно подбирал слова. Федор повернулся на него с кривой усмешкой, а затем просто по ребячьи вздохнул. -Нет, Саша, не получится. Мою голову ты взять не сможешь,- горько прикусил губу Романов. -Федор, вы говорите сегодня загадками. Вы и при встречи сказали что-то странное. И сейчас,- Котлин с волнением заглянул в серые уставшие глаза напротив. -Саша, этим не надо забивать голову. Я просто слишком устал, вот и разные мысли глупые в голову приходят,- на самом деле Федор не считал их глупыми, просто необдуманными. Однако, Александр попросту не поймет его, потому пришлось прикинуться уставшим невинным. -Вы странный,- тихо вырвалось у Котлина. Он снова опустил взгляд и нервно прикусил губу. -Хотите я прикажу подать печенья? Оно очень вкусное,- решил разбавить атмосферу Романов, хотя есть ему не хотелось, как и видеть этот гребанный чай. -Да, спасибо. Я проголодался с дороги,- улыбнулся Александр. Федор взглянул на него как-то странно, и даже, как показалось Котлину, осуждающе. Александр знал, что каким бы Романов не был капризным, он никогда не будет унижать и осуждать его. Котлин верил ему безоговорочно, потому отбросил сомнение в виде приви́денья осуждающего взгляда столицы. Федор подозвал слугу и приказал поднести им всяких вкусностей. Через несколько минут на столе лежала разная сладость. Александр скромно взял одну печеньку. -Как у вас вообще в последнее время дела идут?- с долей неловкости спросил он. Федор вырвался из своих размышлений, подняв взгляд. Он натянул улыбку и стал рассказывать о своих проведенных днях. Александр слушал его очень внимательно, пропуская через ум каждое слово. Однако Романов рассказывал это все нехотя, без всякого энтузиазма, но с улыбкой на лице, чтобы Котлин лишний раз не волновался по поводу его здоровья. Федор был уверен, что он болен, болен неизлечимой жаждой власти и жаждой быть услышанным всеми... ** Федор сидел в своих покоях, размышляя о прошедшем дне. Ему почему-то вовсе не хотелось видеть Александра, а почему-то и хотелось. Он метался между двумя своими же мнениями. Он искренне любит Сашку, но что-то ему внутри подсказывает, что эта любовь - лишь обязанность перед ним. Никакой на самом деле ни искренней, ни братской любви, наверное, у него не существовало. Федор уже понимал, что предательства не избежать, но не хотел этого всеми силами. Однако он сам выбрал это путь и сам по нему сейчас идет. Его никто не заставляет, и никто не мешает ему свернуть. Но он продолжает идти. Идет и рыдает о том, что Сашка не должен его так оберегать, о том, что он предает его. На деле же Романов никаких действий не совершал, но сама эта антиправительственная мысль уже дает понять, что он предатель. И как бы больно внутри не было, он был убежден, что возможно эта мысль - и есть правильный исход. Федор заранее знает, что Котлина не переубедить, он плотно укоренился в империю, в отличие от само́й ветренной столицы. Последний убежит с первым поездом, если захочет. И Романов понимал, что он плохо поступает и что он в принципе плохой человек, но это он понимал как бы от лица Александра. На деле же, в глубине своей души он трактовал это совершенно по другому: мысль та правду твердит, и война, и все это мерзкое поведение РИ, и неодобрительное настроение народа к императору доведут страну. А Романов выживет! А Романов принял верное решение, еще до всех действий! А Романов всем говорил! На самом же деле он говорил это только самому себе. Ну, может РИ слышал его мелкое, букашечье недовольство. А так он просто по тихому примет эту антиправительственную мысль и, как трус, будет скрываться под маской патриота. А бояться он будет именно этого преданного и верного взгляда голубых глаз... Федор горько усмехнулся. Мысли его красиво переливались вокруг главной. Однако человечность в нем говорила хотя бы предупредить о своих намерениях и идеях бедного, преданного Александра. И сколько бы Федор не твердил себе обратное: что Котлин его не поймёт, что ему будет от этого только хуже - эта человеческая черта не оставляла надежд достучаться до гордой башки. Федор взглянул на красиво расписанную стену. Там, за ней сейчас мирно спит Александр. И Романов вдруг представил страшное: ведь если и наступит тот момент большого бунта, этот же мальчик будет яро защищать Федора, того, кто является главной поддержкой этого самого бунта. И ведь в какой-то момент бунтовщики решат просто устранить Александра. И что если это сделает сам Федор? Романов закрыл лицо руками, представляя страшную картину, после которой дыхание за той стеной исчезнет. И тут он сразу же одергивает руки от своего лица. В мечтах его, в его фантазиях, по его мнению именно эти холеные руки должны так грязно и грубо устранить единственного преданного ему человека. Странный ком подкатил к горлу. Романову захотелось по-ребячески расплакаться, разрыдаться, чтобы все пришли его успокаивать, но он лишь шумно сглотнул. Голова болела от недосыпа. И Александр решил попросту отвлечь себя работой. Он зажег лампу и принялся перебирать некоторые бумаги. Этой ночью та самая мысль довела его до какого-то необъяснимиого состояния, которого он сам и испугался. ** -Я рад, что провел это время с вами, но нам, к сожалению, придётся вновь прощаться,- грустно объявил Александр, стоя перед автомобилем. -Я тоже был рад тебя видеть,- улыбнулся Романов. Он положил свою руку на твердое плечо и чуть потрепал его. -Надеюсь вести будут хорошие по поводу военных действий. А то мне покоя нет,- усмехнулся Колпин. Романов помрачнел и странно ухмыльнулся. Он в чем-то был уверен, в каком-то странно исходе всей этой военной идее. Тут он вдруг наклонился к Александру. -Пообещай мне, что не будешь сомневаться в моем выборе. Я всегда буду за царя и за империю,- шепнул он ему на ухо. Федор не знал, зачем он это говорит, но что-то внутри твердило, что он должен был это сказать. Александр резко отстранился от него. Он распахнул свои голубые глаза в диком изумлении. Тот час же их заволокла тревога. Он набрал воздуха, чтобы что-то спросить, но Романов отшагнул от него. -До встречи, мой друг,- помахал рукой Федор, мило улыбаясь, - а мне еще бумаги нужно некоторые просмотреть. Александр так и остался стоять с открытым ртом, пока водитель открывал ему дверь. -Садитесь, Александр Петрович,- басом отозвался автомобилист. Котлину ничего не оставалось делать, как тоже тихо попрощаться и сесть в салон. Ему хотелось тут же выскоть и умолять столицу никуда его не отправлять, но от тревожного чувства конечности окаменели, и ему пришло скромно наблюдать из окна за тем, как столица ему улыбается. И в этой улыбке был сокрыт какой-то смысл, такой смысл, который Котлин отчего-то боялся раскрыть. Он был уверен, что с ним что-то не так, но верить полностью всем сердцем в это не хотел. Федор смотрел вслед уежающего автомобиля, и его как-то дернуло. Ему показалось, что он сделал какую-то глупость, что не надо было говорить эту фразу, что он просто заставил тревожиться своего друга. Но какая-то часть очень радовалась этому высказыванию, так что Романов, пробормотав что-то себе под нос, пошел заниматься своими столичными делами. ** Федор сидел и вчитывался в каждое слово из письма очень внимательно. Красивые, вычурные буковки его не то, что не радовали, а просто взбесили. Ему писал РИ: "Мой дорогой Федор. Надеюсь у вас хорошо идут дела в столице. Всем мы еще не сообщали, но эта новость - точный исход войны. Она, я вам отвечаю, не будет выиграна. Сейчас идут сложности с армией, а особенно с эскадрой. Посему вас я оповещаю первым, чтоб вы были готовы к волне недовольств в городе. Российская Империя" Федор яростно впился в имя отправителя, а сам в голове вспоминал все самые черные словечки, чтобы описать этого человека. И ведь все как он и предсказывал. Романов не знает, сообщили ли Котлину, но знает лишь одно: в городе сразу начнутся массовые недовольства и скорее всего в Кронштадте тоже. Федор понимает, что Александр все равно будет гасить эти настроения, но сам он даже не собирается теперь отбрасывать эту мысль, что приходит к нему перед сном. "Плевать. Плевать и на этот невинный взгляд, плевать и на разочарование этого мерзкого РИ. Я все равно буду стоять на своем. И мне на всех плевать, и на императора, и на Москву, на всех! Я хочу сделать так, чтобы РИ пожалел о том, что не послушал меня!" - Романов поджал губы, чтобы те слова не вырвались наружу. Он вцепился в несчастную бумагу и в ту же секунду разорвал ее в клочья. Ярость подступала к горлу, давила словно нож. Федор руками впился в свои волосы, а затем с размаху бухнулся локтями об стол, все еще не выпуская своей головы. -Да чтоб вы все к черту покатились, ироды. Ведь я же знал. И это не какая-нибудь игрушка. Это позор на весь мир!- в исступлении шептал он. От этого чувства хотелось даже заплакать, но Романов изо всех сил держался. Только разреветься не хватало. Его теперь злило абсолютно все, даже какая-нибудь мелочь: картина не так ровно висит, на столе бардак и еще что-то по типу этого. Федору хотелось разнести эти покоя в клочья, лишь бы не верить в написанное. Ему даже пришла мысль сжечь весь этот стол с останками письма, но он в испуге одернул руку от свечи. Совсем лишаться рассудка нельзя. Потому Романов просто откинулся на спинку стула, закрывая лицо руками. -А-а-а, какие же вы идиоты все,- промычал он, выдыхая полный гнева воздух,- твари!!- и тут его бешенство взяло вверх: он резко вскочил и одним движением руки снес все что находилось на столе. Перед ним открылась голая красивая деревянная поверхность массивного стола. Федор облокотился об него руками, наваливаясь всем весом. В груди, в уголочке все еще сидела надежда на то, что этот РИ опять ошибся. Ну невозможно, чтобы такая сильная держава проиграла такой маленькой стране. Такого позора Петербург не видал со своего основания. ** -Паша,- Федор закутался в старое заношенное пальто, которое купил на каком-то низшем рынке, дабы никто не узнал в нем аристократичную кровь. Худой мужичок лет тридцати обернул на него свое обтянутое болезненное лицо, которому краски придавали лишь ссадины и синяки под глазами. Он вынул из сухих губ тонкую самокрутку и выпустил дым. -Паша, сам знаешь, что люди очень злы. Особенно та ситуация с увольнением на Путиловском,- уверенно, но с какой-то дрожью в голосе говорил Федор. -Мда. Но мы не можем просто взять и начать забастовку. В воскресенье рабочие пойдут к царю, тогда все и узнаем. Надеюсь, что у него всё-таки останется капля человечности,- хрипло ответил Паша. -Анреич,- крикнул кто-то из толпы. Паша сразу обернулся и кивнул в ту сторону. -Ну все, Федя. Встретимся сегодня вечером у того трактира, там все обсудим. Я еще приведу Лешу, он как раз пойдет в воскресенье вместе с остальными путиловцами,- Паша махнул ему рукой и скрылся в толпе. Федор проводил его взглядом и пошел в другую сторону, сам себе улыбаясь. Он начал действовать, потому уже поздно что-то говорить и обдумывать. Он уже принял ту сторону. Он уже предал. Это мерзкое чувство вновь заставило сжаться сердце. Ладно предать РИ, ладно предать императора, но предать Александра было не так просто. По совести, по человечности не просто. Федор быстро проморгался. Его голова забивалась этим мусором каждый божий день, и ему становилось не по себе, когда хоть кто-то упоминал в разговоре Сашу. Тот был как целый мир для маленького Федора, именно ему пришлось так быстро повзрослеть ради столицы, именно он получил столько ранений из-за этого "парадиза". И именно он готов их получать снова и снова, лишь бы столица была в порядке. Но Романов давно не был в порядке. Он давно не ощущал себя здоровым человеком. Та мысль его и спасает, и убивает, и он метается: может все же сказать все Котлину? Может сказать, что он не в порядке? Что ему очень плохо и больно, что он нездоров, что он неизлечимо болен! Но смысл? Разве Александр как-то сможет ему помочь? Он сможет, как Федор говорил, "взять его голову"? Нет, он ничем ему не поможет. Он сделает все только хуже. Романов резко остановился и схватился за голову в полном отчаянии. Он уже не был уверен в том, что поступает правильно. "Это не есть правильно. Я предатель и лжец! Я лицемер и последний ублюдок! - кричал он в мыслях,- но что мне делать? Как я смогу вылечить себя? Как я смогу стать правильным и хорошим? Что мне делать? Что мне делать?" -Эй, мужик, ты что встал то посреди дороги?!- крикнул кто-то сзади. Но Романов не слышал этих слов. Его глаза болезненно бегали по всем этим людям, которые все шли и шли, и шли. А куда они шли, куда держали путь? Федор опустил руки и склонил вниз голову. Он вдруг пожалел, что вообще появился на свет. Эти изнеможённые, рабочие, бледные лица его убивали. Бедные люди! Романов зажмурился и пустился по улице. Он бежал быстро, пытаясь убежать от этих людей. Он сбивал их, толкал, но он бежал, бежал от них. Лишь бы скрыться. Федор никогда не думал, что выход в обычное рабочее, а в прошлом крестьянское общество будет таким болезненным. Он выбежал к дворцовой набережной и остановился перед Зимнем. Величие дворца давило на него сильнее некуда. Он сам не понимал, почему ему так плохо, почему он, как умалишённый, бегает в потрепанном пальто по улицам, почему он остановился именно на набережной. Романов глядел долго на холодные резные стены и вдруг прикрыл глаза. Мелкий мокрый снег падал на его непокрытую растрёпанную макушку. Небо было тяжелым, серо-синим, но именно такое небо и нравилось Федору. Он взглянул наверх, на это серо-синие небо и почему-то улыбнулся. А снег хаотично падал наземь, на его лицо, на плечи. Федор усмехнулся, радуясь этому странному, но родному снегу. И ему так понравилось стоять на набережной в заношенном пальто, пока мимо проходила элитная интеллигенция и недоумевала, как работяга посмел забрести к самому Зимнему дворцу. Но ему плевать на колкие замечания элиты. Ему на все это плевать. Он чувствует, что загнал себя в такие тюремные стены, из которых никогда не выберется. И он в этих стенах ощущает лишь одно - свободу. Настоящую свободу в собственной выстроенной вокруг себя тюрьмы. Федор вновь глядит на окна Зимнего дворца и смеется. Смеется громко, грязно и безумно. И ему плевать, что его могут схватить и отвести в больницу, ему на всех плевать. Он продолжает насмехаться над той возвышенностью, к которой недавно относил себя сам, над головой страны. Он смеётся "в лицо" Зимнему дворцу, он смеется в лицо императора, в лицо его семьи, в лицо РИ. Он смеётся над собой. ** Федор стоит у окна и видит страшную картину: дворцовую площадь заполонила кровь. Алая жидкость растворялась в снегу и окрашивала его в страшный красный цвет. Над телами клубился дым от недавней стрельбы. На холодной русской земле лежали иконы, кресты и русский народ, истребленный самим царем. Романов закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого зрелища. И где-то там лежал Лешка, которого рекомендовал Паша. Слезы позора и скорби потекли по бледным щекам. Федя плакал и молился, потому что ему было страшно и мерзко. Он не заметил, как к нему подошел РИ, как он начал заводить свою шарманку про неправильность поступка этих бедных людей. Но Романов не слушал его. Для Федора его будет не существовало, как и не существовало всего мира. Все утекло в недра вместе с этой кровью. Мерзкое и страшное зрелище, мерзкий и страшный день - Кровавое воскресенье. Федя плакал как ребенок, закрываясь ото всех, вытирая горькие слёзы кулаком. РИ резко его развернул. Он был очень зол на столицу. -Что ты себе позволяешь?! Ты почему как ребенок ревешь?!- кричал в гневе он. Но Романов не глядел на него. Он по-ребячьи хныкал и всхлипывал. -За что? За что? За что? За что вы это сделали? Чем они вам помешали?- бормотал Федор. Он не осознавал, что дальше ему говорил РИ, что он кричал. Ему плевать, плевать теперь на него. Он просто плакал и плакал, плакал, плакал, плакал. Но в глубине души он знал, что это и есть начало. Начало войны с ними всеми, начало этой мысли! Романов оттолкнул от себя РИ и кинулся в свои покои. Он не слышал, что тот ему кричал, да и все равно уже. Разум его помутнился и, прибежав к себе, он просто рухнул на пол, закрываясь от всего этого мира. Ему никогда не было так страшно и противно, так стыдно и позорно. Он просто лежал на полу и рыдал. Рыдал, как рыдали матери и жены тех людей. Тех бедных людей.