Обмен

Дом стоял на холме. Слишком аккуратный, слишком правильный, как картинка из буклета про «идеальную жизнь: купи домик у озера». Белые ставни, крыльцо, пара деревьев, которые шуршат листвой — как будто могут заглушить мысли. Гермиона стояла у двери с рюкзаком за плечами и ощущением, что её отправили в ссылку. — Десять дней, — строго сказал Мустанг. — Ни одной операции. Ни одного боевого построения. Спи. Ешь. Кричи в подушку. Читай. Неважно. Главное — ничего не взрывай. Она приподняла бровь. — Абсолютно ничего? — В пределах этого участка, — сдался он. — Пожалуйста. — Ну, так и быть. — Она хлопнула его стальной ладонью по плечу. — Если я там свихнусь, это будет на вашей совести. — Ты уже… — Уже, да. — Она усмехнулась. — Но ещё можно усугубить. Первый день она спала. По‑настоящему. Без снов, без провалов сознания среди боя. Просто провалилась в чёрную дыру, где не было ни Фламеля, ни крови, ни горящих городов. Проснулась оттого, что желудок громко напомнил: «ты — всё ещё человек, иди ешь». На кухне было всё продумано до мелочей: еда, вода, чай, кофе, парочка бутылок чего‑то алкогольного. На столе — стопка книг. Никаких отчётов. Проза, философия, пара учебников по органике. И ещё — аккуратный пакет с вещами: мягкая одежда, шерстяные носки, новая резинка для волос. Гермиона посмотрела на всё это и расхохоталась. — Рой, ты решил удочерить своего самого опасного пса, — сказала она в пустоту. — Как мило. Она сварила макароны. Пересолила. Съела всё равно. Потом села у окна и впервые за долгое время посмотрела на закат, не прикидывая, из какого материала сделаны ближайшие строения и как их лучше взорвать. В груди было пусто. Не больно. Не легко. Просто — пустота. На третий день пустота начала чесаться. Тело требовало движения. Голова — тоже. Не получая боя, адреналина, громкого хлопка трансмутации, она начинала грызть сама себя. Гермиона вытащила из кучи книг старый том по анатомии. Начала читать. На какой‑то странице поймала себя на том, что шепчет: — 35 литров воды, 20 килограмм углерода, 4 литра аммиака… Люди стоят дёшево. Сказала — и засмеялась. Слишком громко для пустого дома. — Мы — дешёвые комплекты материалов, — продолжила она лекционным тоном, прохаживаясь по комнате. — Но вот опыт… опыт дорог. Опыт покупается кровью, а расплачиваются им только один раз. Она остановилась, всмотрелась в своё отражение в окне. — Сколько, по‑твоему, стоит твой опыт, Гермиона? — спросила она у него. Отражение улыбнулось безумной улыбкой. — Дорого. Очень дорого, — ответила она за себя. — Жаль, что покупать некому. На пятый день она начала тренироваться. Сначала просто — отжимания, подтягивания на импровизированном турнике, бег вокруг дома. Тело радостно встрепенулось: «наконец‑то!» Потом — сложнее. Выпады, растяжка, бой с тенью. Автоматическая рука звенела, но послушно подстраивалась под ритм. Она училась использовать её как оружие: удар, блок, захват. Мозг удовлетворённо фиксировал: «ты всё ещё можешь убивать». Это успокаивало лучше любого чая. Ночью она сидела на крыльце, завернувшись в одеяло, и разговаривала с теми, кого уже не было. — Знаете, мама, папа, — негромко произнесла она, глядя в воду озера, где отражалась луна, — я тут подумала. Если бы вы видели, что я творю… вы бы меня не одобрили. Вода промолчала. — Но, с другой стороны, — она пригубила кофе, который отказывалась менять на что‑то спиртное, — вас убили люди, которых кто‑то когда‑то не остановил. Не нашёл. Не уничтожил. Так что, может быть, я — вакцинa. Она рассмеялась своей же метафоре. — Укол, который болит, но спасает, — подытожила. — Интересно, сколько людей я уже «спасла» тем, что убила других? Никто не ответил. На восьмой день её накрыло. Не плавно, не мягко — как лавиной. Всё, что она отодвигала, закапывала под слоями боевых задач, тренировок и отчётов, вылезло разом. Крики родителей. Вонь горелой плоти. Пустота в груди, когда Макгонагалл сказала: «вы больше не волшебница». Боль от Врат. Рука, которую у неё забрали. Лица тех, кого она убила. Она сидела на полу в гостиной, обняв колени, и смеялась. И плакала. Одновременно. Звуки путались, хрипели, превращались в судороги. — Это просто химия, — выдавила она между смешками. — Нейромедиаторы, реакции. Это не… не настоящее. Она знала, что врёт. Но ложь была хоть каким‑то инструментом. Голова болела так, как будто кто‑то методично перестраивал её изнутри. — Знаешь, Гермиона, — сказала она сама себе, отдышавшись, — ты не солдат. Ты — цепной пес. И если тебя не выпускать, ты начнёшь жрать свои собственные кишки. Мысль показалась ей ужасно смешной. На девятый день она успокоилась. Не потому, что стало легче. Просто устала даже от собственных истерик. Оставалась сухая, отфильтрованная усталость. И очень чёткое, кристальное понимание: Я не могу жить мирно. Я слишком много сломала внутри, чтобы просто пить чай и заводить детей. Единственное, что держит меня в относительном порядке — это война. Если я не буду драться с теми, кто «должен», я начну драться с теми, кто под руку попадётся. Совесть где‑то в углу пискнула, что это ненормально. Она её вежливо игнорировала. На десятый день утром она собрала рюкзак, надела стальную руку, поправила ремни. Посмотрела в зеркало. Перед ней стояла очень молодая девушка с телом солдата, с глазами старухи и улыбкой психопата. — Здравствуйте, Фюрер, — сказала она своему отражению и щёлкнула каблуками. — Вперёд, спасать мир очень… специфическим способом.