Последовательные сцены того, как Цугуми с Гофером кукуют в безвременье

Последним, что она ощущала, был белый шум. Не в ушах; наоборот — в ушах практически не было: связь слегла, и Цугуми помнит это лучше, наверное, всей местности и последних пяти взрывов. Лучше этого запомнился только голос, который под грохотом сумел поздороваться с ними. А потом всё погасло. Цугуми его смутно узнавала. Было темно, и Мака постоянно вертела головою, из-за чего налобный фонарь тоже метался, как лампа на крючке при тряске. Но голос — и слегка в темени тот, кто им говорил, всё-таки отделились из общей памяти. Испугаться конкретно из-за того, кто — а не, как ранее, «где» и «как», — она уже не успела. Белый шум был в костях. Это не оказалось напоминающим когнитивное заражение. На него все насмотрелись за последний год — ещё на десять ближайших вперёд: у Цугуми начало без небольшого получаться не фокусироваться на самой себе с распоротою грудью где-то за три месяца. Зрачки это тоже не напоминало. Зрачки не шумели. Они были — и от них невозможно укрыться нигде; если подолгу сидеть в темноте с закрытыми глазами — казалось, что зрачки начинают проступать и так. Цугуми прекратила пробовать через несколько суток бессмысленных попыток; Мака злилась до, наверное, прострела в локте — Цугуми не уточняла. Потому, что прострел в локте лучше, чем мандраж от страха. В коридоре мандража от страха не было. Ни у Маки — Цугуми бы в ней и не усомнилась; ни у неё самой. По крайней мере, как она предполагала; в форме Орудия в целом затруднительно дрожать — особенно при постоянном же движении. И они продвигались — по перцепции Маки; в почти полной мгле изнутри, с подпрыгивающим светом со лба — без структуры; кое-где — пролезая под обломками, ещё раз пару — напролом. Мака точно вышибла минимум одну техническую дверь. В круглой галерее было пыльно; от резких разовых вибраций эта пыль взметалась кверху, а Маке пришлось повышать голос, чтобы её вообще услышали. То, что она пыталась прокричать, кажется, всё равно не слушали. Связь слегла; взрывы раздавались с определённой периодичностью: это то, что Цугуми осознавала настолько чётко, как, кажется, довелось того до единожды — с первым чудовищем; женщина старше её мамы; лимузин, детский труп. Связи нет. Перед ними оппонент, о котором им совершенно ничего не известно. У него такой голос, что Цугуми хотелось бы отойти на полшага — не будь она Орудием в руках Маки. И вокруг не было ничего, кроме отдалённых взрывов; и разворошённой чужой земли. А потом белый шум поглотил всё это. В зубах, в костях; мерещилось, словно и в мягких тканях и глазных яблоках; Цугуми не смогла осознать, перестала ли она быть алебардой — или перестала быть просто-напросто. И после — первым, что она ощущает, становится ничего. Цугуми не поднимает веки. Инструктор Штайн диктовал: визуальный канал — самый уязвимый для передачи когнитивного заражения; белый шум им не является — но у неё не имеется никакого рода информации о подобном месте, основываясь которой на предстало бы осуществимым прийти к доводу о том, что здесь и его нет. Цугуми дышит редко и урывками; из конечностей ни одна не встречает сопротивления среды. Согнуть мизинец левой ладони; получается. После — захотеть провертеть головою; едва заметно; тоже получается. Что значит — её мысли от неё полностью зависят; а действия напрямую вытекают из интенций. В отличие от ощущений. На черепную коробку снаружи ничего не давит, как было на протяжении всего штурма; жилет не наваливается на грудную клетку, насколько её это всегда доводило. Быть может, она не умеет носить жилеты — Мака без увёртываний об этом заявляла. Теперь — не Цугуми носила жилет. Жилет словно бы носит её. Голова проворачивается её желанию по — но мышцы не напрягаются; мизинец гнётся — Цугуми не чувствует материал тактической перчатки. Среда вокруг не плотная, но когда Цугуми вскидывает руку — намеренно резко, прокручивая в движении, отводя локоть, то этот локоть её не взаимодействует ни с чем; воздух не рассекается ударом — и не стремится сомкнуться заново, как только рука проходит. Горло саднит углублённо, но это не напоминает обычную боль. Она проглатывает слюну — слюны не оказывается тоже; глотательное движение чувствуется как тот момент, когда они с Макой угодили к чудовищу с ярко выражающимися подавлениями чужой когниции. Это было, кажется, в фавелах. Как будто мышцы, и ткани их, и этот жилет — кукла чревовещателя; а ты — самостоятельно наблюдаешь извне. Цугуми гнёт вторую руку и жмёт на жилет. Двух после проверок останавливается на том, что фиксируемых тактильно — насколько тут в целом осуществимо «тактильно» — повреждений нет. Подсумок на месте; с набором гемостатиков — в порядке. В дальний карман Мака вкладывала экстренный запас энергетических батончиков; один из них Цугуми отдала обратно: потому, что Мака — Мастер, и ей нужнее. Мака отказывалась — но всё-таки наскоро забрала; в третьем транзитном пункте. И остальных батончиков в кармане более нет. Цугуми выдыхает. Не целенаправленно — выходит раньше, чем у неё получается предположить: раз горло саднит даже не действительности в — выдох тоже не обязан приходиться в ней. И — дыхание и задерживает. Она никогда особо в этом не преуспевала: почти у всех из потока с этим в значительной мере получше, сравнивая с нею. У Маки тоже; и однажды Мака и Блэк Стар попробовали поспорить, кто продержится совсем без воздуха дольше. Штайн потом сказал, что оперативники, которые сами себя из строя выводят — предел мечтаний любого врага. Блэк Стар вспылил. Мака, быть может, обиделась. Цугуми не спрашивала. В отдалённом самом карманов из ладонь её натыкается на лист. Сложен в несколько раз; Цугуми помнит, как по краям бумага уже взъерошилась от многократных перекладываний ранее. Батончики куда-то пропали — но это всё ещё при ней; не потеряла. Или тот, с голосом — не отобрал. Рисунок был на старой бумаге, хоть Блэр и нарисовала его относительно недавно; она звонила тогда Маке на какой-то своей пересылке — из моментов редких, когда Блэр находилась в местах, где связь всё-таки появлялась. Рассказывала про последнее своё задание; и чуть — про увиденных ею там императорских пингвинов. Мака попросила нарисовать их и отправить по почте. Блэр была, как Цугуми припоминает, очень рада. Блэр в целом практически всему, что хоть как-либо касалось Маки, оказывалась рада настолько, что Цугуми периодически становилось по какой-то несознаваемой причине стыдно… Рисует Блэр совершенно ужасно. Цугуми не вдыхает; и ей неизвестно, сколько времени проходит. Она вспоминает пингвинов этих: во-первых, с перспективами и ракурсами у Блэр ни в раз единый не получалось ровным счётом ничего; и пингвинов и там будто раскидало по берегу. Льдины на фоне напоминают поплывшие пятна — Блэр, кажется, ненароком провела рукою, когда чернила ещё не схватились, и смазала таким образом недорисованный фон. Снежинки выводила чересчур детализированно; со сложными внутренними структурами — из-за чего каждая вышла огромной и абсурдно проработанной, сравнивая со всем остальным. У пингвинов крылья различных длин, лапы — несовпадающих размеров, второму Блэр прилепила ирокез, из-за чего поставленные на разных уровнях глаза выделяются того явней; а третьему без немногого не хватило места под клюв на мордочке, из-за чего клюв и вышел скорее сплющенным. Цугуми не вдыхает. Изменений нет. Мака вложила ей рисунок этот вылетом перед; пояснила: чтобы для отваги. «У самой — есть открытка от мамы; а тебе — вот: будет пусть от Блэр». Со стороны обратной листа — Цугуми не вдыхает; изменений нет — выведено прыгающим и сильно торчащим почерком: «Для Маки и Цугуми — из Антарктики с метелью! От Блэр!». И огромный восклицательный знак; поплывший даже поболе, чем льдины на фоне — зато очень большой. И красный. Если бы кто-нибудь ещё увидел этих пингвинов — наверняка счёл бы, что они убитые. У каждого примерно посередине тела щедро ляпнуто по такому же красному пятну: и все три — с пересекающими их чёрными линиями; как будто нашинкованы прутьями или нитями. Мака просила нарисовать их в красных таких же клетчатых рубашках. Цугуми прекращает задерживать дыхание. Пальцы не дрожат. Мака носит красную клетчатую рубашку пояса кругом после Нарвы. Из-за того, что увидела — «стиль отпадный». «У самой — есть открытка от мамы; а тебе — вот: будет пусть от Блэр». Цугуми не располагает минимальнейшим представлением, что сейчас думает собственная мама её. Это было как дышать полною грудью под свежим же ветром: осознавать, что ты Орудие; и мама прятала от неё своё лицо; Цугуми не понимала, почему — первые три месяца. Мака была резкой и достаточно быстро запоминала даже то, о чём вызнавала вскользь; и они легко сдружились; Штайн неизменно пугал Цугуми поначалу — пока не объявил, что у неё лучший результат в последнем задании: про предположения потенциальных уязвимостей в предоставленной замкнутой системе. Мака тогда надела свою «парадную футболку» — самую в цветах насыщенную на момент тот; и до вечера самого вдвоём выбирали мороженое. А потом было первое задание: тошнота, разложение и этот утробный хруст, который настигает при не справляющемся бетоне. И Цугуми наглядно и единозначно усвоила, почему мама не оказалась рада. Это наваливается постепенно; не фактически — это она определила уже ясно тоже: а растянутою и надрывной пульсацией. Психосоматика, вероятнее всего. Перчатка не стаскивается; жилет не расходится снятия для. Штайн объяснял про… И Цугуми проверяет в раз последний — и он же демонстрирует в довершение всё. Она отводит ладонь и с размаха влепляет себе пощёчину. Не остаётся ни боли, ни жжения на лице; даже нет хлёсткого отзвука. Только мутное и едва улавливаемое раздражение: как информирование о том, что когда-то здесь было бы ощущение. Она выдыхает раз ещё — хотя нечем — и так и не раскрывает глаза. И опускается книзу. Физически. Это не так сложно; колени подгибаются. Ладони упираются в ноги — через слои спецформы. Слёз нет; и это удивило её саму. Мака повторяла, что оперативники не плачут. Время времени от, когда получала новую открытку от мамы, она запиралась в ванной, и Цугуми не спрашивала; и сама прибавляла себе громкость в плеере — во многие же разы. Сейчас бы Мака, наверное, погордилась, что Цугуми «сработала жёстко»: «Как настоящий агент!». И Штайн, возможно, зачёл ей норматив без поблажки — чуть ли не впервые. Если бы из этого всё засчитывалось, как всего-то лишь «норматив». Цугуми не хотела быть агентом — а потом они с Макой оказались в еле не всеокружней мгле, и рация молчала, и кругом и кругом были только взрывы, разворошённая чужая земля и голос человека из Нарвы, в котором Цугуми не смогла узнать того, которого помнит, и не успела попросить Маку отступить ранее, чем белый шум заполонил собою исключений вне мягкие ткани заодно с костями. Щека не болит. Отсутствие воздуха не приводит к последствиям. Ужасный рисунок Блэр с абсолютно безнадёжными пингвинами лежит в самом отдалённом кармане. Цугуми не поднимает веки, сухие неожиданно для самой себя. Оперативники не плачут — или здесь всего-навсего слёзы настолько же недозволительны, как асфиксия или слюна? При сдаче экзамена она, всего скорей, провалила бы этот конкретный вопрос.