Последовательные сцены того, как Цугуми с Гофером кукуют в безвременье

Глаза открывать в случае любом оказывается не на что. Раз в двадцать вдохов — мнимых — она трёт ладони в тактических перчатках о друга друг; ни звука, ни ощущения; в остальное время — руки на коленях. Можно было бы попробовать встать и пройти, чтобы узнать, куда хотя бы приблизительно это ничего простирается: если бы она была уверена, что здесь всё — такое же «ничего»; быть может, это не «всё» — а… зона покрытия. И никаких нет гарантий, что она выживет где-либо ещё, этой зоны помимо. Чем дольше просиживает с закрытыми глазами — заметней тем отделяется… Отсутствие. Не последствий и процессов; про это в Академии рассказывали: Цугуми ранее знала, что есть такие места — если подобное осуществимо обозвать «местом», — где понятие «вперёд» в равной мере приблизительно сопоставимо с концептуальной подвязкой к слову «синий». Мака как-то упоминала, что Блэр и с нею Штайн в таких бывали; младшекурсников к этим заданиям не допускают; и выпускников — почти никогда. …Отсутствие зрачков. Сколько бы она ни сидела — они не зарябили на внутренних сторонах век, как делали вне малейших исключений в настоящем мире, куда от них ни прячься. Цугуми пока что не обнаружила способов понять, какова «зона покрытия», не поднимая эти самые веки. Она не располагает ни перцепцией, чтобы хоть попробовать поискать кого-нибудь живого вокруг; ни уж тем более «Дыханием Души» — умей она им пользоваться, возможно… получила бы какую-нибудь, вне значимости, любую обратную связь. Если его бы здесь тоже не рассеяло; или не поглотило — она не обзовёт точно. Здесь, как и со зрачками, вероятнее всего, не «нет действий» — а «есть отсутствие действий». Это всё впустую. У Орудий всё равно не может быть таких способностей; а та единственная, которой она обладает… Цугуми не успевает додумать о том, что единственная её способность — и та пассивная —ни в едином вариантов из ей не поможет. Это не нарастает, как те надрывная пульсация или по памяти раздражение; это падает на голову — хотя здесь, как она предполагает, направления смещений задаются каким-то собственным пожеланием. Это то, что они с Макой вместе встретили в пещерах Каппадокии. Давление. Без усиления. То же давление — пещерное; сваливающееся на спину в один момент и более не отступающее. Как будто на полшага кругом становится… сжатей. Уже не отсутствие — а полностью наоборот. Это оказывается первым, что Цугуми ощущает начала самого с. Пальцы её сжимаются на коленях; не дрожат. Теперь поднимать веки точно нельзя. Что бы сюда ни попало. Она не сдвигается с места. — В зверинце пополнение. Слышать здесь что-либо… неожиданно. Голос есть — эха ожидаемо не следует; значит, структура подобного в принципе не предусматривает: навряд ли звуку имеется, от чего отражаться, в месте без последствий. И голос — не взрослый; что того неожиданней ещё. Совсем не схож голосом с тем того, на кого они напоролись в Нарве. И — этот сюда пришёл. — Ты занимаешься… медитацией? — а он продолжает. Разговорчивый? — Трогательно. Раз веришь, что что-либо тебе тут поможет. Цугуми продолжает молча сидеть. Голос… не похож на спокойный. Вот этот — намеренно язвительный; она вспоминает потому, что в год первый некоторые из сокурсников так уже обращались к ней. Пока Мака не назначила им по встрече один на один, о которых не распространялась при Цугуми сама — но промеж курсантов всё равно заобсуждали. — Застрять в какой-то вшивой дыре. Какая… досадная плата за твою исключительность, да? В плане каком конкретно «исключительность» — Цугуми этого не спрашивает. Голос смолкает ненадолго — или на вечность; Цугуми бы сочла, что тот, кто им говорит, ушёл — раз может; если бы не давление. Он присутствует — и молчит. И она присутствует — и молчит. Глаза закрыты. И через ничего или всё это раздаётся снова: — Ты глухая? Или немая? — и после делается… более шумным; и язвительность оттесняется. Слегка — это заметно, если слушать; Цугуми всю Академию только и тем занимается, как слушает. — Сидишь с закрытыми глазами потому, что посмотреть страшно? Или потому, что у тебя с соображалкой разлад, и не доходит, что на вопросы нужно отвечать? В конце язвительность всё-таки выдворяется плохо подавляемым недовольством; Мака примерно образом сопоставимым разговаривает со своим отцом — в немногие те разы, когда он выбирается из ЦПУ; и когда Мака с ним вообще пересекаются. Цугуми всегда было его немного жаль; о чём Маке так и не признавалась. Быть может, не признается и уже. Она разгибает указательный палец правой ладони. Держит направленным условно «вперёд»; где располагается источник звука? После — сгибает. Кто бы это ни был — заметит, что реагировать она может. И тот, кто говорит, реагирует и сам — на реакцию же её… Непредугаданно бурно. Сначала он, наверное, приближается: давление делается явней; потом — шума ещё больше: такие же выдохи, как были у неё. Что означает, возможно, говорящий тоже следует психосоматике. — Ай, извини, — а это она обозначила бы теперь, как «цедить сквозь зубы». Самые обыкновенные интонации. От самых… наверное, человеческих эмоций. — Всё никак не могу запомнить, что таким, как ты, особенным, с вашими эксклюзивностью и уникальностью, негоже удостаивать своим бесценным вниманием всякую челядь. По звуку — почти ей в лицо; или это кажется. С того учётом, что сидит она, а этот кто-то изначально вошёл — он, возможно, наклоняется к ней практически в упор. И у него очень… Громкое поведение. Он дышит всё чаще; молчит. Когда, судя по — откуда они могут браться? — звукам, интенсивность вдохов-выдохов у него становится, как у неё самой нормативов после, Цугуми тихо произносит: — Я не считаю себя «особенной». Тишина застаивается ещё на вечность или мгновение. Тот, кто говорил, какое-то время не дышит: Цугуми предполагает, быть может, он перебирает из того, что дальше сказать. А потом ей прилетает прямиком в челюсть. Удар поставлен неплохо; не так, как учат в Академии, но тоже стал бы результативен. Она заваливается назад от чужого импульса — всё-таки силы в него вложено предостаточно; по тому раздражению от не-ощущения судя — удар-таки кулаком. Можно было бы и ногой — учитывая, что она сидела; если у того, кто бьёт, есть ноги. А руки определённо присутствуют. Из имеющихся рук его, а потом всё-таки и ноги, состоит последующее всё или ничего по времени. Он пробует бить её в лицо, по затылку, по макушке, в солнечное сплетение — жилет мешает, — пинать её в живот и рёбра; жилет мешает тоже. Цугуми жмурит старательней веки, чтобы не распахнуть их, когда осознаёт, что её начинают тащить; кажется, жилет настолько его достал, что он пытается его с неё стянуть. Убрать не получается — в этом Цугуми и сама удостоверилась. Поэтому он волочит её по пространству всему; и, видимо, полностью поднять не выходит. Швыряться — он тоже ею ни разу не швырнулся; или не догадался — или… Физически не сможет. Вспоминается ей, как Мака всё-таки попросила у отца дополнительные деньги — насколько тяжело ей это далось; и как она потом стискивала себе рукава. Отец Маки был таким же, как Цугуми его встречала всенепременно и всегда: напряжённый в плечах, настороженный, как будто сейчас небо на землю упадёт, и ему придётся что-либо с этим делать; и сам, кажется, практически жил в ЦПУ. Он был совсем не похож на Маку — даже внешне; или, что, наверное, последовательнее — это Мака совсем не похожа на него. У неё глаза значительно темнее и напоминают поболе бутылочное стекло; а у него оказались тоже зелёные, но какие-то чрезмерно светлые. Деньги он отдал — потому, что мандарины: в прикреплённый к Академии город редко завозят их; Цугуми помнит, как они с Макой покупали эти мандарины на тех заданиях, где могли находить. А в день тот тащили они вдвоём доверху набитый этими мандаринами пакет. Потом ели их как можно скорее, чтобы не успели испортиться; и Цугуми беспокоилась, как бы кого не накрыло аллергией. Теперь, как тот пакет, таскают её саму. Мака бы процедила, что тот, кто это делает — обмудок; Мака бы скрутила его секунд за семь. Цугуми без небольшого уверена, своим в челюсть бы — отплатила. А Цугуми не возвращает удар. Чем дольше он её таскает — тем надломанней делается это его условное дыхание: сначала оно было просто разозлённым; чего после выходило каким-то сбивающимся посередине. Сейчас оно кажется ей уже почти что и дребезжащим. Цугуми представляет, как попробовала бы ответить, если бы то требовалось — когда он, по характеру движений судя, её головою лупит в отсутствующую стену; бить здесь особо не обо что. Тот, кто говорит этим голосом, импульсивный, вероятно, лезет в лоб, и удар его был хоть и сносно поставленным — но не настолько продуманным; и пусть Цугуми и сидела — всего верней, всё равно смогла бы сбить направление, если бы смотрела. А если он стоял прямо перед ней — из числа общего курсантов Академии угодно кто на месте её за секунды три-четыре первые провернул подсечку снизу. Потом залом. Цугуми предполагает, куда бы ударить мог посоветовать Штайн в подобной ситуации — и как бы Мака его не послушала и всё равно ударила по-своему, когда он вмазывает ей в раз последний: кажется, ботинком или чем-либо, его напоминающим, по носу; а потом, наверное, пытается отшвырнуть её — но или силы не хватает, или весовая категория в принципе не та, и в итоге она скорее им отпихивается вбок; тоже так же, как когда с Макой протягивали по лестнице свой пакет с мандаринами. Когда этого после она поднимается и садится по новой, дышит он так, будто бы били его. — Да пошла ты, — и получается как-то по-завершённому отчаянно. — Сволочь… — Я не знаю, о чём ты говоришь, — не по слогам; но специально размеренно. — Про… «особенных». У меня изначально не было ни цели, ни желания здесь оказываться. Моё присутствие — результат похищения. Истошное его дыхание постепенно затихает. — Почему ты с закрытыми глазами? — голос намеренно низкий; и кажется ей, словно желанием с казаться глубже и раскатистее, чем был ранее. Цугуми складывает ноги одною под другую. — Потому, что не могу узнать точно, безопасно ли их открывать. Он молчит ещё дольше. Цугуми не изменяет — по крайней мере, старается — своё выражение. А после различает… то, что на лекции — с наличием переломов и зрачков — воспринимала бы за своеобразную усмешку. — Здесь нет того, из-за чего мозги через ноздри вытекают. Здесь вообще ни черта нет. — Спасибо. Но веки не поднимает. — Да раздуплись ты уже, глухонемая! — он это чуть не выплёвывает. — Расселась, как изваяние! Достала! Пальцы её на коленях едва разводятся. Всё ещё не дрожат. Веки расходятся медленно; ресницы некоторое — или, вероятней что, не-некоторое — время заслоняют обзор. Цугуми ожидает, что по глазам может резануть — не по-настоящему; не от пространства или структуры его, а от… окружней же пустоты. То, что она видит, не описывается никак иначе, помимо — ничего; что уже известно. …И мальчишка. Свет имеется; он не напоминает никакой из разновидностей света, какие встречались этого конкретного до. Тактические перчатки — сразу на них — в пыли, хотя ранее тёрла; неоднократно; из чего и из жилета следует — каким сюда попадёшь, таким, скорее всего, и остаёшься. Штанины грязные; не разобрать, откуда первоначально исходит свет — даже не определить градацию его. И вокруг… Это оказалось в действительности не настолько большим. Просто… никаким. С углами, которые есть только в упор. И всё затягивается белым шумом, если использовать боковое зрение — или даже немного упустить фокус. Она как будто бы сидит во всё том же белом шуме — его и… своего же организма изнутри. А мальчишка здесь стоит. Всё-таки голос действительно не был взрослым. И мальчишка таскал её, как пакет мандаринов, потому, что иначе бы и не смог — не особо высокий; может, чуть повыше Маки ростом. А у него оказывается очень сглаженное лицо — и в противовес этому максимально мнительное выражение с резко поджатыми губами; волосы стрижены неаккуратно, и чёлка поэтому постоянно заслоняет половину обзора. Цугуми может предположить, что своим левым глазом он её различает… с некоторыми от себя самого неотделяемыми помехами. И глазом очень светлым; и мутным — с прищуром сейчас, за счёт какого он, быть может, пробует считать её выражение. Ей думается о том, что именно у него в одежде, если собою промеж сравнить, окажется шире: штанины или рукава. И это настолько неуместная мысль, что у неё самой дёргаются губы; что мальчишка и отмечает. — Ты чего уставилась? Цугуми переводит взгляд с ног его — всё-таки в туфлях; такие обычно взрослые в Академии на… «корпоратив» — или, как Мака это называет, «нажираловку» — надевают. Не в ботинках. — Хорошо поставлен удар. Мальчишка молча вперяется в неё ещё не-время. После — кривится своим сглаженным лицом всем. — Ну и… дурында. Он разворачивается рывком — и с силой в ногах вышагивает вперёд; к своему «перёд». — Катись ты к чёрту. Если бы Маку кто-нибудь назвал «дурындой» и послал «катиться к чёрту»… Цугуми моргает. Психосоматика. …Но Цугуми не была Макой. Её помимо — никого нет. Она отталкивается ногами; вероятно, исключительно потому, что сама оттолкнуться намеревается; иного из ничего не соображается. Отодвигается до не-стены — как это может называться — и прислоняется спиною в жилете; складывает колени заново. Спина — условно — упирается в саму себя. Рисунок лежит в запрятанном самом карманов из. Ничего смыкается над её головою, как и в первый раз.