Последовательные сцены того, как Цугуми с Гофером кукуют в безвременье

Если она длительно просиживает конкретного фокуса внимания без, начинает ей мерещиться, будто не-стены — суррогат стен — на протяжении этого не-времени всего… дышат. На грани слышимости. Медлительно; с глубокими и какими-то влажными прохрипываниями. Штайн в Академии рассказывал про психосоматику затяжного заточения: поэтому Цугуми рывком поднимается — и бьёт. За что принялась недавно; потому, что она и не Блэр или Штайн, чтобы одной за счёт проприоцепции в том же безграничном заточении вытянуть. Посему Цугуми совершает выпад новый снизу вверх; вспоминается легко: оттачивали, пока из носа не текло; иногда — изо рта; от напряжения тоже. Теперь — рот её едва движется: когда периметр зачищен, что значит — проверка дома. Открытие входа… Это оказывается не настолько затруднительным сравнении в с ранним — после тридцатой попытки; она считает. Если не фокусироваться на намерении движения, если специально не задавать дыхание — вновь руки увидятся… не имеющими своего объёма. И она более не отделит, где заканчивается её конечность — и начинается окружающее ничего. Чего определённо допустить нельзя. Ключевой прогресс в поведении мальчишки она заметила, когда он, не-времени не-недавнего с, даже — даже — практически не огрызался. Только сидел в не-углу, иногда перебрасывая из ладони одной в другую какую-то свою пуговицу; и изредка зыркал исподлобья. Очень сильно исподлобья. Мака проделывала подобное нечто с инструкторами, когда они не засчитывали ей её же собственного авторства экспериментальный штурмовой подход под, как она сама демонстрировала, «кодовым названием: Point Blank». Звучало эффектно. Штайн однажды сказал, что на настоящем штурме и при таких вводных — «гнездо бы вынесли» исключительно Маке. Мальчишка будет повспыльчивей, чем она. Цугуми может примерно восстановить его ход мыслей. Уже хлипко, едва-едва — но всё-таки: он тоже был заперт здесь; не непосредственно «здесь» — в этом безвкусном ничто, как сама она; но где-то в границах. Штайн диктовал, что у оппонента, о котором ничего изначально не известно, нужно искать потенциальные «точки давления» за счёт наблюдения. И из потенциальных «точек давления» в этом имелись, вполне вероятно, почти что все, небольших исключений вне, его качества. Лицо его, когда он в состоянии это контролировать, принимает надменное, даже снобистское — Цугуми знает слово благодаря Маке — выражение; мимика у него и сама чрезмерно эмоциональная: словно бы он особого представления не имеет, как — и что? — выражать. Цугуми осознавала — и сама удивилась ранее — поразительно чётким для неё образом, что он из себя представляет. Мальчишка по себе сам является единою передвигающейся «точкой давления». В раз этот передвигающая точка давления в равной мере — и вторя ей — целенаправленно дышит так, чтобы в месте без звуков и при её занятости — всё равно оказалось различаемо. Без небольшого неосуществимо не отличить. — Ты чего там бормочешь? Цугуми отводит руку. — Порядок действий. Он сощуривается. — Порядок действий при чём? Второй из звучащих вменяемо — с учётом общего положения их — вопрос. — При входе. Когда брифинг завершён, цель обозначена, объект взят под внешнее оцепление и периметр зачищен, — Цугуми оборачивается полностью. — Это базовый протокол для таких случаев, его все знают в Академии. Каждый этап озвучивается. — Бессмыслица, — он кривит рот. — Не «этап озвучивается», а детский сад. — «Детский сад» работает, — возражает Цугуми. — Проверяем дом. Вход открываем, позиция взята, держим порог, идём по стене, проверка точки, держим углы, марш продолжаем, если что живое — выносим гнездо. Он про то, чтобы удерживать этаж на контроле. Это как считалочка. Он вперяется в неё не-какое-то не-время; неотрывно; психосоматика безукоризненно своё возьмёт. Потом — задирает подбородок. — Зашоренные солдафоны, — выплёвывает он. — Лишь бы куда-нибудь ворваться и что-нибудь вынести. Действуете и правда, как выдрессированные. Небось, сахарок вам ещё за удовлетворительный выход на манеж бросают. — Мы защищаем людей. В Академии она бы не решилась. Мака так считает — где-то за формой и сборником тактических задач; быть может. Цугуми не спрашивала. Оказаться Орудием ощущалось особенным первые же месяца три. А потом чудовищем оказалась женщина старше мамы в два раза, у которой лимузином переехали внучку. Мальчишка рассмеялся. Это не похоже смех. Хотя бы на издевательский — тоже. У Маки подобный был, когда она третьи сутки не могла выполнить задание Штайна — и приходилась себе близка к тому, чтобы рвать свои же волосы от злости. — Каких людей? — а этот, от Маки отличие в, голос понижает. — Которые вас были бы не против гражданства лишить в своих странах? Или которые вас прокажёнными кличут — за глаза, потому что иначе страшно? Или те, что только рады, когда вас вербуют в это ваше… гестапо — чтоб без ошейника по улицам не шлялись? Цугуми сдвигает левую ногу. Стойка. Мама плакала, когда упаковывала ей рубашки в чемодан. — «Если что живое», — повторяет он. — А если «живое» попросит его не «выносить»? — Чудовища не просят, — Цугуми выбрасывает руку вперёд. — Или спецформа предоставляет привилегию творить что угодно из всего, чего вздумается. У отца Маки, когда он вообще покидал ЦПУ, времени хватало, кажется, всего-навсего на поесть и дышать. Про «спать» Цугуми не конкретизировала. Мака, когда их, как и другие все пары, у которых уже имелось хоть сколько-нибудь достаточное количество душ, начали высылать на задания вдвое чаще, — вероятно, перестала в курсе находиться тоже. — У тебя есть другие варианты? — выпад; отход. — По поводу чудовищ. Ты что-нибудь ещё можешь придумать? — второй выпад. Ноги его едва подтягиваются. — Не мир, а палата в психушке, — и придвигается к не-стене. — С карателями заместо санитаров. Ладонь пуговицы кругом, кажется, сводится. Цугуми не смотрит. Она меняет положение и отступает: прогнать вход заново чтобы. Проверяем дом…