Хмель и Вишня

— Урод! Ты родила урода! Кабинет Вишневских блестел от чистоты и роскоши. Светлые кремовые стены, тяжёлые портьеры цвета слоновой кости, мебель из красного дерева. На стене висел большой семейный портрет: улыбающийся мужчина, женщина и их семилетний сын. Сейчас этот же мужчина, в помятом дорогом костюме, нависал над низенькой полной блондинкой. Его красивое лицо исказилось гримасой гнева, кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Блондинка сидела на полу, зажав ладонями уши. Дыхание было неровным, поверхностным. Она покачивалась из стороны в сторону и тихо посапывала, не в силах вдохнуть полной грудью. — Замолчи… замолчи… — шептала она снова и снова, словно молитву. Мужчина замахнулся, но, скривившись, опустил руку. Он поднял голову и наткнулся взглядом на портрет в золочёной раме — они втроём на фоне цветущего сада, лучезарно улыбаются. Идеальная картинка. С отвращением отвернувшись, он произнёс уставшим, севшим голосом: — Это ты виновата, — за несколько часов непрерывных криков у него разболелась голова, а в горле саднило. — Что скажут мои друзья? Я только подписал многомиллионный контракт… Я не понимаю, почему? Что я сделал не так? Он тяжело опустился на диван и обхватил голову руками. Из груди вырвался глухой стон. — В моей семье все здоровы, значит, это твоя вина. Боже, да ты, наверное, нагуляла его, — он выпрямился, цепляясь за спасительную мысль. — Точно, по-другому не может быть. Я не мог породить такого урода. Женщина, не вставая с колен, подползла к нему. Розовое платье — его подарок на годовщину — сильно измялось. Она обхватила ноги мужа и покрывала их отчаянными поцелуями, не сводя глаз с его лица — такого родного, такого красивого, пусть даже сейчас искажённого ненавистью. — Дорогой, мы… переедем. Никто не узнает. Сделаем вид, что ничего не было. А хочешь, мы его в больницу положим? Там проведут опыты, его вылечат. Обязательно вылечат, медицина сейчас шагнула вперёд. Он станет нормальным мальчиком… Мужчина брезгливо оттолкнул её. Женщина ударилась плечом об угол стола, но тут же потянулась к нему снова. Но он встал и пнул её носком ботинка в грудь. — Дура, — процедил он. — Какая клиника? Это не болезнь. Это клеймо! Несмываемое клеймо! Я потеряю всё — деньги, статус… Меня обсмеют! Женщина всхлипнула, села, держась за грудь, и напрасно пыталась поймать его взгляд. Слёзы оставляли чёрные дорожки на щеках. Она вытерла лицо ладонью, ещё сильнее размазав тушь, и вдруг оскалилась: — А хочешь, я тебе другого рожу? Дорогой, мы просто родим нового ребёнка! Не больного, понимаешь? Мужчина наклонился, схватил её за волосы, резко запрокинул голову и спросил свистящим шёпотом: — А где гарантии, что он не родится таким же уродом, а? Отвечай! От плещущейся ненависти его рот исказился, обнажая белоснежные зубы. Женщина зажмурилась. Замахнувшись, он ударил её кулаком по лицу. Без единого звука она завалилась на бок. Из рассечённой щеки хлынула кровь. Мужчина достал платок и тщательно вытер испачканный перстень. — Я подаю на развод, — холодно сказал он, переступая через жену и направляясь к выходу. В дверях задержался. — Денег не жди. Забирай своего нагулянного ублюдка и не показывайся мне на глаза. Его шаги гулко стихли в коридоре. Хлопнула дверь гостиной, звякнуло стекло — он наливал себе виски, как делал каждый вечер. Женщина осталась лежать на холодном мраморном полу. Щека пульсировала болью, холод плитки обжигал кожу, пробираясь внутрь и сворачиваясь тугим узлом в животе. Кровь стекала по подбородку и шее, пачкая розовое платье. Она перевернулась на спину. Потолок с лепниной поплыл перед глазами. Было жаль платье. Его подарок. Он говорил, что в нём она похожа на пион — красивый, распустившийся пион. «Он ушёл… В другую комнату? Нет. Он ушёл навсегда». Она открыла глаза. Потолок больше не плыл. Лепнина складывалась в идеальные узоры — такие же идеальные, как их прежняя жизнь. «Больше не идеальная. Он всё сломал. Если бы не он…» Фраза «ты родила урода» билась в висках, вызывая тошноту. «Нет. Он не ушёл. Ещё не ушёл. Можно всё исправить». Она медленно поднялась. На дрожащих ногах подошла к картине. Кровь продолжала капать, и платье липло к груди. «Если его не будет — муж вернётся. Мы начнём заново. Родим нормального ребёнка. Чистого». Одним движением она сдвинула картину в сторону, открывая сейф. Код — дата их свадьбы. Пальцы несколько раз соскальзывали, прежде чем замок щёлкнул. На верхней полке лежали драгоценности и пачки денег, но она коснулась пальцами холодной воронёной стали ружья. Тяжёлое. Настоящее. Женщина посмотрела на своё отражение в металле: разбитое, залитое кровью лицо, безумные глаза, размазанная косметика. На секунду в ней шевельнулось что-то человеческое — ужас, отвращение. Но оно быстро утонуло в густой, липкой решимости. Из гостиной снова донёсся звон стекла. «Он хочет уйти. Нужно сделать так, чтобы он остался». Она сжала ружьё крепче и направилась в гостиную. Медленными, деревянными шагами. Как она не спешила, тело плохо слушалось. Мрамор холодил босые ступни. Мужчина стоял спиной к двери и наливал себе очередную порцию виски. — Я же сказал — убирайся, — бросил он раздражённо, не оборачиваясь. — Я не изменю своего решения. — Изменишь, дорогой, — прошептала женщина, поднимая ружьё. — Изменишь. Выстрел прогремел в 22:30. Мужчина упал замертво, не успев понять, что произошло. Стакан для виски выпал из его пальцев, отскочил от мраморного пола и укатился в центр комнаты, чудом не разбившись. Вокруг мужчины быстро образовалась лужа крови. Женщина улыбнулась той безумной улыбкой, которая бывает у те, кто уже перешёл грань. — Ты не уйдёшь, — прошептала она. В 22:32 она поднималась на второй этаж. Босые ноги ступали по холодному мрамору, но холода она уже не чувствовала. Взгляд стал совершенно безумным, зрачки расширились так, что голубую радужку почти не было видно. В уголке рта пенилась кровавая слюна. — Сыночек… маленький мой… — звала она нежным, почти ласковым голосом. — Иди ко мне. Маме нужно с тобой поговорить. В 22:35 прозвучал второй выстрел.