Серебряные нити

Прошло несколько месяцев с того момента, как я приехал в Румынию, точнее сказать, четыре с небольшим месяца. Можно сказать, я уже привык к переезду, если это можно так назвать. Да и много что произошло - документы готовы (осталось оформление), почти нашел общий язык с барышнями, теперь не ругаемся с Владиславом. Ну, практически. В тех случаях, когда ну он действительно не прав в корне дела. Так как это личный дневник, я напишу кое-что личное. Не то, что бы это меня сильно беспокоило, все-таки знаю, почему это происходит, но само существование этого уму не постижимо до сих пор. А именно мой внешний вид. Не одежда, нет, с ней все в порядке, стираю ее в ближайшем ручье при необходимости. Правильно ли я делаю? Наверное. И нет, не то, что отражение не поспевает за мной, будто там стоит такой же остроухий джентльмен, торопящийся повторить мои движения. Есть вещь куда важнее. Мои отросшие волосы! Они почти достают плеч. Увидев это, Мина попыталась бы в шутку заплести мне хвост сверху (помнит ли она обо мне? Представляет ли себе, что со мной происходит здесь?). Я старался не обращать на это внимание, но с каждый днем они все больше и больше дают о себе знать. С другой стороны, мне с ними немного теплее, но возможно это из-за начинающейся весны. Что по поводу растительности на лице - с этим проблем меньше, у меня бритва, но волосы на голове вряд ли возможно постричь ей же. По крайней мере не в замке, например, у того же ручья, раздобыв где-нибудь ножницы. Они должны быть у барышень же? Так я и сделал. Ножницы нашлись, кажется, у старшей из них - старые, с тонкими лезвиями, но все еще острыми, с замысловатым узором на рукоятках. Узнав, что ножницы мне нужны для стрижки, они начали с обычным для них хихиканьем отговаривать меня, аргументируя тем, что с такими волосами я похож на Владислава и пятое десятое. Согласен, но попробовали бы они прожить хоть день с длинными волосами, это приносит кучу неудобств! Хотя, если подумать, они живут так уже вечность. Я спустился во двор. Камни были влажными от ночного туманчика, и воздух пах мокрой землей и прелой листвой, воспоминаниями зеленой жизни, что сумел сохранить под собой снег. Ручей шумел громче, чем обычно - весна наполняла его водой, и он бурлил, задевая гладкие валуны. Я сел на корточки у воды. Вода отражала небо, лунное свечение и мое лицо - бледное, с искоркой в глазах и острыми концами ушей. Я качнулся, и мое отражение качнулось следом, но с запозданием. - Вот и все, - прошептал я. Ветер подхватил мои слова, вплетая их в симфонию речного оттепельного оркестра. - Допрыгался. - Нет, - раздалось за спиной. Голос низкий, спокойный, как ряска на пруду. - Ты просто меняешься. Я вздрогнул так сильно, что ножницы упали, звякнули о камень и едва не упали в воду, обернулся. Он стоял на камне выше и смотрел на меня сверху вниз. Волосы, седые и длинные, шевелились от ветра. В тени он казался призраком. - Вы как кошка подкрадываетесь, - выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится о ребра. - Я не слышал шагов. - Я никогда не хожу с шумом, и тебе это известно, - ответил он, спускаясь ко мне легко, почти скользя. - Когда-нибудь научишься замечать меня раньше. Он подошел почти вплотную, да так, что я почувствовал холод, исходящий от него (холоднее ночи ранней весной!). Наклонился, поднял ножницы с камней, повертел в руке, взвесил на ладони. - Ты собрался резать свои волосы этими тупыми железками? - усмехнулся он. - Они острые, барышни ими нитки режут. - Нииточки, - протянул он. - Постричь самого себя этим будет непросто. Если ты, конечно, хочешь сделать приличный внешний вид. Он подошел еще ближе, встал за моей спиной, взял прядь волос, провел по ней пальцами отделяя от остальных. - Не дрожи, Джонатан. - Холодно на улице! - Улица тут ни при чем. Ты всегда дрожишь, когда я рядом. - Вы всегда все замечаете? - Это сложно не заметить, знаешь ли. Он чикнул ножницами, и я услышал сухой хруст волос. Темный локон упал мне на плечо, а потом на камень, и вода подхватила его, унося вниз по течению. - А откуда вы узнали, что я пойду к ручью? - Это было слышно. - Я же старался быть тихим! - Ты поскользнулся, когда шел, это было оглушаемо. Ты заметил, что тоже слышишь больше вокруг себя? - Нет, - соврал я. На самом деле я заметил. Наверное, не так хорошо, как Владислав, но звуки природы стали действительно громче. - У тебя седые волосы, - вдруг сказал он. Вытянул тонкую прядь, блестящую серебром под луной. - Может, с десяток. - Что?! - Посмотри сам. Он протянул мне прядь перемешанных темных и седых волос. Я взял, и рука моя дрогнула. - Это… Такое же бывает от старости или нервов. Я не стар и не настолько нервозен. - От перемен. Волосы - это не последнее, что поменяется внешне в ближайшее время. - ответил он. Щелкали ножницы, волосы дождем падали на плечи и уносились по течению. Как ни в чем не бывало, он продолжил. - Ты уже представлял, что подумает Мина, когда увидит тебя таким? Я замер. Ее имя укололо в груди тупой болью - той, что уже почти утихла, но иногда напоминала о себе. - Она меня не увидит. Я не думал возвращаться, - и, после небольшой паузы, добавил - Для ее же блага. - Вот как. - в его голосе послышалась усмешка. - Очень интересно. Он вдруг остановился. Его рука легла мне на плечо, и он наклонился к моему уху, прямо к острому, чувствительному кончику, и прошептал: - Будешь ли ты так уверен в своих словах в день когда проголодаешься? - Я не хочу причинять ей зла! Ни кусать, ни калечить, я найду, кем насытиться! - Разумеется, Джонатан. Держи эту мысль так долго, как только сможешь. Вскоре он закончил стрижку. Провел ладонью по моей голове, встряхивая оставшиеся волоски, и я почувствовал на коже его холодные пальцы, но сейчас они уже не пугали. - Готово, - сказал Владислав. - Взгляни на себя, пока еще можешь. Я наклонился к воде. Из отражения на меня смотрел молодой мужчина с уже короткими волосами, с похожей длиной, когда я прибыл сюда. Серебряные нити блестели у висков, как иней. - Красиво, - прошептал я. - Рад, что тебе нравится. - он сел рядом на камень и улыбнулся. Без той злобной усмешки, как кажется на первый взгляд, а почти по-человечески. Вода продолжала шуметь, ветер играл в постриженных волосах, разделяя старые родные и седые новые пряди. Я продолжал смотреть, как отражение медленно растворялось, теряло силуэт, черты лица, оставляя в себе лишь темное небо. Мы сидели на берегу какое-то время, пока ручей полностью не унес невесомые напоминания о человеке, который однажды приехал в древний замок и остался в нем навеки. Я пишу эти строки, сидя на ковре у камина, среди подушек, служащими мне опорой для рук, прислонившись спиной к креслу, в то время как Владислав сидит на нем и перебирает мои волосы с серебряными нитями. Он считает их, проводит когтем по каждой, и я чувствую его прикосновение даже сквозь сон, который уже накатывает. Его рука двигалась медленно, словно он изучал каждый волосок, каждый завиток, каждый серебряный след. Я чувствовал его холод через ткань рубашки - его колени касались моих плеч. Его пальцы вдруг скользнули ниже, коснулись моей шеи, провели по линии челюсти, остановились под подбородком. Он чуть приподнял мою голову, и я запрокинул ее, глядя на него снизу вверх. Мне показалось, что в свете камина его лицо было мягким, не острым, не холодным, не графским. Просто лицом человека, который смотрел на меня так, как будто я был единственным светом в его вечной ночи. Его губы дрогнули то ли в улыбке, то ли в чем-то более тихом, как будто он хотел что-то сказать, но передумал. Его пальцы вновь вернулись в мои волосы, и я почувствовал, как он продолжил их перебирать, распутывая невидимые узлы, разглаживая и без того уже ровные пряди, находил седые волосы и задерживался на них чуть дольше. Он провел рукой по моей спине, от затылка до поясницы, и я почувствовал, как мышцы расслабились, напряжение ушло, оставив лишь ощущение покоя. Я хотел сказать что-то - спасибо, или что я люблю его, или просто его имя, - но эти слова были не нужны. Что-то мне подсказывало, что он знал.