Вода у ручья холодная, но привычная. Отражение на секунду отстает - Джонатан понимает, что больше не узнает себя. Острые уши, седые пряди, тело, которое перестает быть привычным. Он идет к ручью, чтобы отрезать все лишнее и пустить по течению, но Владислав находит его первым, и, вместо того чтобы смеяться, он встаёт за спиной и берёт ножницы в свои руки. Новая глава в их истории: о том, как принимать изменения, которые нельзя отменить. И о том, как холодные пальцы могут быть самыми нежными.

- Ты случилась. - Я? Поясни. Я замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. Звякнула посуда, кто-то громко рассмеялся за соседним столиком. Мир жил своей жизнью, а я лежал головой на её коленях и не знал, как объяснить то, что сам до конца не понимал.

Мука улыбнулась про себя, внешне не дрогнул даже уголок рта. Это можно назвать чем угодно, но не прической. Может, расчесать его один раз, чтобы увидеть чистый шок у Теневого Печенья? Ну и чтобы Спайс успокоился, конечно. Уход за волосами не даёт ему покоя в последнее время.

Он всегда приходил за грохотом, за криком, чтобы насладиться оглушительной волной её негодования. А сегодня получил… эту густую, сладкую тишину.

Вечная тоска Печенья Черного Изюма по тому, кто несёт свет всем, кроме себя. Монолог о ванильном святом, чья святость — самая страшная рана.