Сладко и почетно умереть за родину

Оказалось, что всё, что требовалось Тому, чтобы отыскать Тайную комнату, — это значок старосты и серьёзный, обеспокоенный сообщениями о потопе в грязном туалете тон. Девочки даже не стали ни о чём его расспрашивать. И там, прямо на раковинах, обнаружились серебряные змеи. Как и с медальоном, они откликнулись на парселтанг немедленно. Прежде чем шагнуть в туннель, Том наложил на себя щиты. Он, конечно, был Наследником Слизерина, но хорошо знал, что даже семья может оказаться ядовитой. Тайная комната оказалась не совсем тем, на что рассчитывал Том. Во-первых, она была грязной — и зачем Салазару прятать её в канализации, из всех возможных мест? А во-вторых, заброшенной. Том и прежде был уверен, что станет первым, кто спустится сюда за несколько столетий, по крайней мере, а теперь утвердился в этом окончательно. Кроме того, здесь обнаружились головоломки. Разгадать их было несложно, но, Салазар, зачем понадобились головоломки? Это же вам не Комната Когтеврана. А затем появилась она — величественная, живая, выползающая из каменного рта Салазара Слизерина, словно огромный зелёный язык. Когда Том попросил, она, казалось, согласилась спрятать свои смертоносные глаза, но он всё равно держал взгляд опущенным до тех пор, пока не убедился, что она и правда не пытается получить свою первую за сотни лет пищу. — Я хочу есть, — сказала она ему. Хотя на самом деле в еде она не нуждалась, просто испытывала какое-то беспокойное чувство. О статусе крови она, разумеется, ничего не знала: человек для змеи — просто человек, а волшебник для василиска — просто волшебник. В тот момент Том надеялся, что сам Салазар переворачивается в гробу: его Наследник — полукровка, обсуждающий со своим знаменитым чудовищем, убивающим грязнокровок, всю глупость волшебников. — Я хотел бы привести друга, — сказал ей Том. — Он тоже говорит на этом языке. — Я могу съесть этого друга? — спросила василиска. — Нет, — твёрдо ответил Том. — Он друг. Мы не едим друзей. — Я ела друзей, — возразила она. — Я ела своих детёнышей. Я съела свою мать. — Что ж, — Том попробовал зайти с другой стороны, уважая настойчивость создания. — Этот друг ядовит для еды. Он был бы невкусным. — Ладно, — вздохнула василиска. Поэтому Том отправился за Гарри. Он оставил его дожидаться в своей постели в подземельях. Гарри предлагал составить Тому компанию на обходе, но тот отказался. Он планировал обыскать той ночью женский туалет и, если бы ничего не нашёл, не хотел потом отвечать на расспросы Гарри. — Зачем мы пробираемся в женский туалет? — прошептал Гарри, выглядя столь потрясённым, будто проникновение в женский туалет было худшим из того, на что Том его когда-либо уговаривал. — Уверен, я могу отсосать тебе и в мужском с тем же успехом. Изначально именно таков и был план. На какую-нибудь другую ночь. На эту же у Тома был свой. — Как бы заманчиво это ни звучало, — сказал Том, таща Гарри к раковинам, убедившись, что туалет пуст. — А звучит это заманчиво, правда, я буду думать об этом всю ночь... Так вот, в этом туалете есть кое-что особенное. Гарри окинул его задумчивым взглядом, после чего посмотрел на их отражения в зеркале и приподнял бровь. — Опять же, я уверен, что ты можешь трахнуть меня перед зеркалом и в мужском туалете. — Мерлин, Господи, — вздохнул Том, протягивая руку, чтобы вытащить медальон из-под свитера Гарри. Золото блеснуло в свете ламп. Змеи на кранах, словно в ответ, сверкнули в ответ. — Замечаешь что-нибудь в раковине? Гарри хмуро посмотрел на него, а затем добросовестно осмотрел раковину. Узор он заметил почти сразу. Потом перевёл взгляд на медальон, и Том понял: до него наконец дошло. — Откройся? — прошипел Гарри, прозвучав немного растерянно. У Гарри, конечно, и в помине не было сомнений Тома. В одно мгновение он смотрел на вход в Тайную комнату с изумлением, а в следующее — уже бросился в трубу. — Гарри, я тебя убью, — прошипел Том ему вслед. — Ты просто обязан был быть чёртовым гриффиндорцем. Но когда Том добрался до самой дальней комнаты, он обнаружил Гарри вместе с василиской: та тяжело навалилась на его ноги, пока он почёсывал между её чешуйками. Звук от этого напоминал попытки мурлыкать. — В следующий раз я принесу свою метлу, — пообещал ей Гарри. — Она достанет до всех труднодоступных мест. — Я не буду тебя есть, — заявила василиска. — Я ценю это, — сказал Гарри. Он взглянул на Тома, сияя от радости. — Она потрясающая! — Не правда ли? — улыбнулся Том. — Ей девятьсот лет. Она может жить вечно без еды и воды. Она питается магией. — Значит, Хогвартс должен хорошо её кормить, — ухмыльнулся Гарри. — Правда, Гесси? Есть ещё проблемные места? — Гесси? — переспросил Том. — Она сказала, что у неё нет имени, так что я буду звать её Гесси. Ну, знаешь, как Несси. Но это Хогвартс. Так что Гесси. — Подожди-ка, — сказал Том, внезапно возмутившись. — Это я её нашёл. Я Наследник. Если кто-то и имеет право дать ей имя, так это я. — Ты даже через год считал, что Душеньке не нужно имя, — ровно произнёс Гарри. — Ты лишён права давать имена змеям. — Это нелепо, — огрызнулся Том. — Ты не можешь просто ворваться и назвать моего василиска после того, как я его приручил. Я скажу ей съесть тебя. Она должна делать то, что я говорю. — Она не съест меня, ей слишком нравятся мои умелые руки, — заявил Гарри. Том скривился. — Не говори «умелые руки». Гарри посмотрел на него очень выразительно, словно напоминая, что его собственные «умелые руки» ему тоже очень нравятся. — Гесси, тебе нравится имя Гесси? — Сойдёт, — сказала василиска. — Видишь? — возразил Гарри. — Ей нравится. — Это был далеко не восторженный ответ. Как насчёт имени Морсмордре? — Имена — бесполезные человеческие изобретения, — бесстрастно произнесла василиска. — Я — василиск. Я одна. — Ты не знаешь других представителей своего вида? — спросил Гарри. — Я знала некоторых. Я их съела. Так что я одна. — Тебе когда-нибудь бывает одиноко? — спросил Гарри, и Том уставился на него. Конечно, он спросит василиску — создание, которому одиночество было чуждым, бессмысленным понятием, — не одиноко ли ей. Салазар, удивительно, что Гарри ещё не раздавило тяжестью сопереживания каждому живому существу в мире. — Что такое одиночество? — спросила василиска, и Том ощутил острый укол удовлетворения. Он понимал это создание. — Это как... — Гарри закусил губу, размышляя, как объяснить почти необъяснимое. — Когда ты долго была одна и устала от этого. И хочешь, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поговорить. Это и есть одиночество. — О, — сказала василиска. — Да. Мне одиноко. Том изумлённо уставился на создание, которому было почти тысяча лет, которое призналось, что съело собственных друзей и всех себе подобных, кого встречало. И которое только что заявило, что ему одиноко. В мире и правда не было никакого смысла. — Не волнуйся, Гесси, — заверил её Гарри. — Мы с Томом будем спускаться сюда постоянно, чтобы составить тебе компанию. — А когда вы закончите, я смогу вас съесть, — согласилась василиска. — Мы никогда не закончим, — сказал ей Гарри. — Не будет никакого «съесть нас». Но мы можем приносить тебе оленя или что-нибудь в этом роде. — Или ты мог бы выпустить меня на моего врага, — предложила василиска, внезапно зазвучав очень бодро и до крайности кровожадно. — И я наконец вонзила бы в неё свои клыки и высосала бы из неё жизнь. — Кого? — спросил Гарри, бросив на Тома широко раскрытый взгляд. Том только пожал плечами. Ни о каком враге василиска, кроме всех грязнокровок, он не слышал, а это явно было неправдой. — Это какая-то учительница? — Водяная змея, что плавает в глубине, — прошипела василиска. — У неё восемь прекрасных хвостов, и я высосу кровь из каждого. Я наконец узнаю её вкус. О, Господи. — Она говорит о Гигантском Кальмаре, — сказал Том. — Я почти уверен. — Она великолепна, — вздохнула василиска. — Я никогда не видела никого подобного ей. Она насытит меня ещё на девять столетий. — Похоже, она в неё влюблена, — задумчиво сказал Гарри. — Мы не можем позволить тебе убить водяную змею. Но мы принесём оленя. — Ладно, — обиженно согласилась василиска. — И где ты собираешься брать оленя? — спросил Том, когда они наконец устроились в его постели. — Ты не похож на охотника. — Я и не охотник, — подтвердил Гарри. — Я попрошу домовых эльфов на кухне. Им нравится быть полезными. — Ты самый безумный человек из всех, кого я знаю, — сказал Том, пытаясь вообразить, как гильдия — или как там называется их множество — домовых эльфов вручает Гарри свежеубитого оленя. Чтобы быть полезными. — От тебя и слышу, — усмехнулся Гарри, но тут же нахмурился, увидев выражение лица Тома. — Ох, Том, ты не безумен. Я пошутил. Я имел в виду, что ты безумен, потому что терпишь меня. — Это и правда делает меня безумным, — деревянно сказал Том, позволяя Гарри притянуть его к себе. — Я серьёзно, — сказал он мягче. — Ты не безумен. Ты не безумен. Ты просто другой. — Когда весь остальной мир, кажется, думает одинаково, а ты нет, ты начинаешь сомневаться, — задумчиво произнёс Том. — Ты только что встретил тысячелетнего василиска, которая всю свою жизнь прожила в этом замке, знала лишь такое существование, и объяснил ей, что такое одиночество, и она его почувствовала. Она его почувствовала. — Мне тоже никогда не было одиноко, знаешь. Потому что у меня всегда был ты. Том изучал эти зелёные глаза, глядящие на него из темноты. — Знаешь, раньше я подозревал, что ты ненастоящий. — Что? — спросил Гарри. — Врачи — я имею в виду — говорили о голосах, о видении людей, которых не было. Ты был так не похож на скучных глупцов вокруг меня, твои дары так дополняли мои, что было время, когда я думал, что ты — плод моего воображения. Живой сон, возможно. Он услышал самодовольную усмешку в голосе Гарри. — Ты говоришь, что я буквально твой парень из мечты? — Ты ночной кошмар, — пробормотал Том. Что заставило его признаться в этом давно ушедшем страхе сегодня ночью? Он знал, что Гарри реален. Другие люди знали его, общались с ним. Том не был заперт в собственной голове, в каком-то сумасшедшем доме. Он был волшебником, в своей постели, с другим волшебником. — Я настоящий, — сказал Гарри, беря руку Тома, целуя его костяшки, прежде чем прижать её к своей груди, изогнувшись над выпуклостью медальона. — Ты настоящий. Это всё по-настоящему. — Ты ненастоящий, — возразил Том. — «Трахни меня перед зеркалом», серьёзно? Улыбка Гарри стала откровенно порочной. — Я слышал, что в душевой старосты есть отличная ванна. Они стали посещать Тайную комнату так часто, как только могли; Том наслаждался, купаясь в тайнах своего наследия, а Гарри был рад проведать василиску и развеять её нелепое одиночество. Пробирались они в туалет всегда глубокой ночью, когда весь остальной замок спал. Сегодня, однако, у них хватило времени лишь на то, чтобы оставить угощение, принесённое Гарри, прежде чем вернуться к подготовке к СОВ по строгому расписанию, которое установил для них Том. Раскрытие одной из старейших, сокровенных тайн Хогвартса не было поводом для провала экзаменов. Том открыл Тайную комнату и позвал василиску; Гарри хотел хоть мельком взглянуть на зверя, а не просто швырнуть мясо в туннель, чтобы она могла полакомиться им внизу. А затем, невероятно, раздался другой голос, его эхо разнеслось по кафелю вместе с влажным страхом какой-то девочки. — К-кто здесь? Это женский туалет! Гарри бросил на Тома взгляд, полный ужаса. Она вышла из своего укрытия в кабинке — растрёпанная девочка с жидкими волосами и мятой мантией, всё ещё одетая в форму того дня, судя по всему, когтевранка. Маленькая, вероятно, младшекурсница, уж точно не старше четвёртого курса. Она возмущённо уставилась на них. — Уходите! Василиска уже готова была показаться, когда Гарри, который никогда не останавливался, чтобы подумать, прежде чем действовать, бросился к ней и затолкал её обратно в кабинку; её пронзительный визг заставил зубы Тома зудеть от раздражения. — Забирай свою еду и возвращайся, — рявкнул Том василиске. — Ворчун, — прошипела она, используя ещё одно слово, которому научилась от Гарри. Тому нужно было перестать позволять ему развращать её. Она подчинилась приказу, как всегда послушно исполняя команды Тома, несмотря на свои комментарии, и Том с нетерпением захлопнул Тайную комнату. — Можешь выходить. Девочка вылетела из кабинки, её голос, внезапно ставший громким и истеричным — Гарри, должно быть, наложил заглушающие чары. Гарри вышел следом, виноватый видом. — Если вы сделаете мне больно, люди узнают, — пригрозила она, нелепо, голос дрожал. — Мои соседки по комнате знают, что я здесь! Они вот-вот придут! — Нет, не знают, — сказал Том, встречаясь с её влажными, красными от слёз глазами. — Ты спряталась здесь, чтобы побыть одной, чтобы поплакать. Никто не знает, что ты здесь. Мы можем сделать с тобой всё, что захотим. Её страх был почти осязаем. Он почти компенсировал раздражение от её существования. — Но мы не сделаем, — сказал ей Гарри, бросив на Тома мягкий укоризненный взгляд. Это не было обязательным; с какой стати Тому тратить время, отведённое на учёбу, чтобы мучить какую-то случайную когтевранку? Даже если она и раздражала. — Никто не причинит тебе вреда. Извини, что набросился на тебя, но мы здесь, потому что Том — староста, видишь, и одна девочка сказала ему, что на одной из раковин проклятье. Мы пришли, чтобы избавиться от него, но оно рикошетило. Я не хотел, чтобы оно попало в тебя. — О, — девочка нахмурилась, рассматривая их. — Почему вы просто не сказали профессору? — Ну, — сказал Гарри, бросив взгляд на Тома, который ничего не предложил, лишь с весельем наблюдая за тем, как он распутывает нити собственной, довольно неплохой лжи. — Мы знали, что справимся, и... Мы хотели немного побыть вдвоём, понимаешь? Затем, словно движимый какой-то абсурдной силой, он протянул руку, взял Тома за руку и многозначительно посмотрел на девочку. — О, — сказала она, быстро догадавшись, что делало ей честь. Её лицо стало приторно-умилительным. — Как романтично! — Да, — процедил Том, сжимая руку Гарри в своей хватке до тех пор, пока это не начало причинять боль. — Спасибо, что спасли меня, — сладко сказала девочка Гарри, теперь застенчивая и раскрасневшаяся, поистине приторная. Том раздумывал, не сможет ли он ещё выкрутиться, сбросив её в туннель, чтобы её тоже съели. — Я Миртл. — Я Гарри, — сказал он, дёргая Тома за руку. — А это Том. Пожалуйста, никому не говори. Не все такие... понимающие, как ты. Он действительно мог быть таким манипулятором, когда хотел. Девочка выглядела готовой пообещать ему что угодно. — Не скажу, — улыбнулась она. — Можете делать то, что собирались, — предложила она, хотя уходить не собиралась, будто надеясь, что они устроят для неё шоу. — Нам, наверное, пора идти, — сказал Гарри, таща Тома за собой и правильно предполагая, что ещё одна секунда в присутствии этой нахалки заставит того отреагировать. — Тебе тоже пора. Том не будет снимать баллы на этот раз, но тебе не захочется, чтобы тебя поймали после отбоя. — Василиска была бы рада заполучить её, — сказал Том, когда они отошли подальше от назойливых когтевранок. — Никто бы никогда не узнал. Он оплакивал упущенную возможность увидеть василиску в деле; охота на живую добычу была куда интереснее мёртвого животного. Возможно, она убила бы девчонку одним взглядом. — Она безобидна, — пожал плечами Гарри, вздыхая, когда Том призвал их книги. — Прибереги это для настоящих врагов, от которых нужно избавиться. Две недели спустя Том начал подозревать, что Миртл Уоррен и была его врагом — с её постоянным преследованием Гарри, с её сияющим и глупым лицом, исполненным героического поклонения. Она без конца хихикала, разговаривая с ним, и то и дело бросала на Тома какой-то нелепый заговорщицкий взгляд, будто между ними было что-то общее. — Это мило, когда ты ревнуешь, — ухмыльнулся Гарри, после того как Том только что потратил впечатляющие пять минут на то, чтобы позволить Миртл сидеть слишком близко к Гарри, а затем отправил её стопку книг в полёт по библиотеке; Миртл бросилась за ними. — Избавься от неё, — тихо сказал Том, чувствуя, что гнев готов задушить его, когда Гарри только шире ухмыльнулся. — Или это сделаю я. Гарри извинился, даже не потрудившись остановить её, когда она коснулась его руки, и лениво последовал за Томом обратно в подземелья. Малсибер и Нотт были в спальне, когда Том вошёл. — Выйдите, — сказал он резко и грубо; Гарри наблюдал, как они немедленно подчинились. Дверь захлопнулась за ними, и Том прижал Гарри к дереву. — Ты используешь её, чтобы мучить меня. — Совсем чуть-чуть, — улыбнулся Гарри, полностью расслабляясь в жёсткой хватке Тома и кладя успокаивающую руку ему на живот. Том отказывался успокаиваться, не после нескольких дней мучений от Гарри. — Обычно ты так не заводишься, когда другие люди дружелюбны со мной. — Она знает, кому принадлежит твоя привязанность, — процедил Том, гнев всё ещё кипел в нём, но утихал с каждой секундой, пока он смотрел в глаза Гарри, на это удовлетворение, на преданность, направленную лишь на Тома. — И всё равно настаивает на своём нелепом флирте. Это оскорбление. — Именно, она знает, — улыбка Гарри смягчилась, стала застенчивой; он теребил складку рубашки Тома на его животе. — Мне нравится, когда кто-то знает, как много ты для меня значишь. Не просто смутные догадки. Это была милая, хоть и наивная мысль. Правда заключалась в том, что никто никогда не узнает, как много они значат друг для друга. Том мог бы связать себя с Гарри в каком-нибудь пародийном свадебном ритуале перед всем волшебным миром, и они бы всё равно не поняли. И всё же он знал, что неуклюжее кокетство Миртл делало с его настроением, и всё равно позволял этому происходить. Будет только справедливо, если он заплатит свою цену. Том отстранился, игнорируя недовольный звук Гарри. — На колени. Гарри облизнул губы, не моргая, и опустился на колени. Небрежным жестом Том снял с него мантию, свою же сбросил гораздо медленнее, после чего расстегнул ремень. — Открой рот. Рот Гарри открылся — жадно, его тело уже изо всех сил пыталось оставаться неподвижным, становясь отчаянным. Том улыбнулся, беря себя в руку, но недостаточно близко, чтобы Гарри мог коснуться. Потребовалось всего мгновение, чтобы Гарри заскулил, обделённый, и Том покачал головой, продолжая своё неторопливое поглаживание. — Дать тебе то, чего ты хочешь, — значит свести на нет смысл наказания. Гарри нахмурился, сжал кулаки на коленях, а затем сдался, запрокинув голову и обнажая отметины на горле разной степени заживления. Высунув язык, он простёрся ниц. Тому нравилось видеть его таким — прекрасно дразнящим его, сиреной, заманивающей Тома в воду. — Какой же ты манипулятор, — промурлыкал Том, вздыхая, когда кончил на лицо Гарри. Сперма собралась в его волосах, на линзах очков, на его ожидающем языке. Гарри замычал, проглатывая всё, что ему дали, и вздохнул, когда Том протянул руку, чтобы размазать месиво по его щеке, а затем вложил испачканный большой палец в рот Гарри, чтобы тот его облизал. — Мне стоило бы заставить тебя ходить так до конца дня. Тогда бы все узнали. Он позволил себе ещё мгновение, чтобы запечатлеть это зрелище в памяти, прежде чем очистить Гарри заклинанием. Конечно, одного, бесспорно, приятного дня было недостаточно. Оставалась ещё Миртл Уоррен, с которой нужно было разобраться. Удовольствие Гарри от того, что он дразнил Тома, его восторг от того, что природа их отношений была известна и, пусть и сомнительно, поддерживалась, можно было простить. Бесстыдные же вольности девчонки — нет. Застать её одну оказалось несложно. Хотя она питала явную симпатию к Гарри, она также прониклась симпатией и к Тому, веря, что между ними существует некая дружба, скреплённая общей тайной. Её разум был открыт и беззащитен. Это было самое лёгкое Обливиэйт, которое Том когда-либо накладывал. Гарри понял это в течение нескольких дней, конечно, как только его весёлое приветствие было встречено подозрительным взглядом: с чего бы этому старшекурснику-гриффиндорцу заговаривать с ней? Наверняка очередная шутка; годы безжалостной травли сделали её неспособной принимать дружелюбие от случайных незнакомцев. Она убежала с удовлетворительной скоростью. — Доволен собой, да? — проворчал Гарри, хотя, казалось, не возражал, когда Том зацеловал его раздражение до основания. Ему следовало радоваться, что Том лишь стёр её воспоминания; то, что он не отправил её в Тайную комнату, было достаточно милосердным поступком. — Я всегда доволен собой. Гарри вздохнул, тая в его объятиях. Он был расстроен потерей своей игры, потерей друга, но это было нормально. Миртл Уоррен была всего лишь занозой в их долгой совместной жизни. Довольно скоро Гарри полностью забудет о ней, без всяких заклинаний. А пока Том успокоит его боль своими руками. Тому быстро наскучил Хогсмид, но Гарри хотел, чтобы они оба пообедали с братьями Поттерами, а у Тома, по правде говоря, не было ничего срочного, чем можно было бы отговориться. — Они моя семья, в некотором роде, а значит, и твоя семья, — объяснил Гарри, хотя в том не было никакой нужды. Том прекрасно понимал, почему Гарри пытается сблизить его со своими братьями. Тот испытывал чувство вины с первой же встречи с Чарлусом: ему удалось найти хоть какую-то семью, готовую признать его, в то время как Том оставался круглым сиротой. И, подозревал Том, Гарри хотел подарить ему ещё больше семьи — словно одного Гарри было недостаточно. Словно он не был единственной семьёй, которая когда-либо будет нужна Тому. И хотя Том не отказался бы от ещё одной летней квартиры, которую они делили бы с Гарри, оплаченной братским великодушием его братьев, его также бесило, что эти двое богатых чистокровных внезапно возникли из ниоткуда, чтобы дать Гарри то, что Том не мог и не сможет дать ещё много лет. Том был тем, кто научил Гарри воровать из карманов, иногда даже не используя рук. Том был тем, кто пытался научить Гарри ценности налаживания связей, хотя Гарри и оказался необучаем в этом вопросе. Том должен был заботиться о Гарри, баловать его, обеспечивать. Вместо этого теперь у него было два богатых брата, оплачивающих их аренду своими карманными деньгами. Единственная надежда Тома была на то, что их мать никогда не сдастся и проживёт ещё добрых пятьдесят лет, к тому времени как Том станет самым богатым и самым престижным волшебником из ныне живущих, и Гарри сможет играть в квиддич, или охотиться на оленей с домовыми эльфами, или заниматься чем угодно ещё, оставаясь при этом принадлежащим Тому. Именно эта мечта, а не обезглавливание Чарлуса его же столовым ножом или утопление Флимонта в его собственном огневиски, удерживала Тома на плаву во время обеда. Братья Поттеры были удобным доступом к некоторому состоянию, и они были добры к Гарри, а значит, как бы лично, чёрт возьми, ни раздражало его их существование, он не убьёт их, позволив им прожить свои жалкие жизни, прежде чем они исчезнут в безвестности. Их мать, однако, если она всё ещё будет жива, когда мечта Тома осуществится, та же участь не постигнет. Яд, возможно. Что-то, что будет напоминать последствия внезапно проявившейся Драконьей оспы. Что-то болезненное, столь же уродливое, как обвинение ребёнка в грехах его отца. — В общем, я просто хотел упомянуть, — сказал Чарлус, пока Флимонт стонал в свою кружку рядом с ним, а Чарлус весело игнорировал брата. — Есть летняя стажировка в Министерстве, если ты хочешь... — Спасибо, — сказал Гарри, выглядя смущённым. — Но я не очень... создан для Министерства. Том, правда, он староста и очень интересуется политикой... Том раскусил Чарлуса Поттера с первого взгляда, хотя, конечно, также провёл и некоторое расследование. Гриффиндорец до мозга костей, он не одобрил бы попытки странного лучшего друга своего сводного брата-слизеринца пролезть на место, которое он присмотрел для Гарри. — Гарри, — тихо сказал Том, смутившись. — Всё нормально, я могу найти и другую работу... Чарлус немедленно выпрямился. — О да, ты ведь работал у «Борджина и Бёркса»? — Это он рассказал мне о... ну, ты знаешь, — сказал Гарри. — Он не знал, к кому ещё обратиться. Под столом Том провёл рукой по тёплой линии внутренней поверхности бедра Гарри. Было нелепо, как одно только намёка на манипуляции Гарри действовало на него. Чарлус смягчился. — Ох, парень, это было действительно смело с твоей стороны. Правда. Хорошо, что мы убрали эти вещи с улиц. Вот что я тебе скажу: я пришлю тебе заявку, ты вернёшь её мне к февралю, и у тебя будет работа на лето. И поверь мне, сколько бы они тебе ни платили в той дыре? Здесь заплатят куда лучше. — Спасибо, — сказал Том, выглядя ошеломлённым и краснея под взглядом Чарлуса. — Это было бы потрясающе. Чарлус, всегда готовый сыграть героя, отмахнулся от благодарности Тома. — Пустяки. Это я должен благодарить тебя за спасение моего брата. Он рассказывал, как ты вытащил его с той бомбёжки. Ты хороший друг. Том взглянул на Гарри. Как долго тот нахваливал его своим братьям? Гарри только улыбнулся в ответ. На этот раз Тому не нужно было надевать маску, подстраивать позу или тон голоса. — Он моя семья. Чарлус и Флимонт улетели по каминной сети обратно в волшебный Лондон, а Том и Гарри двинулись в обратный путь к замку. Том обхватил рукой плечи Гарри, притягивая его к себе на грудь. — И как долго ты работал над тем, чтобы добыть мне эту стажировку? — С тех пор как он рассказал мне о ней прошлым летом, — весело сказал Гарри. — Я кое-чему научился, пока рос с тобой. — Ты — моё величайшее творение, — сказал Том, зарываясь лицом в изгиб шеи Гарри. Это было небезопасно; они были на публике, никого из его последователей не было рядом, чтобы прикрыть их, а волшебный мир был не намного добрее к двум мужчинам в любовных объятиях, чем магглы, хотя здесь это, по крайней мере, не было незаконным. Но он не мог сдержаться, захваченный его теплом, его запахом, его радостными интригами. Салазар, как же хорошо он выглядел в обрамлении снега. — Возвращаемся, — проворчал он, отрываясь от эйфории кожи Гарри. — Сейчас же. Ты мне нужен. — Да, мой лорд, — ухмыльнулся Гарри, дерзкий, раскрасневшийся от ласк Тома, а затем — На Хогсмид упала бомба. Это была не буквальная бомба, в смысле маггловской техники, но ощущалось это именно так. Так это и выглядело: здания, разбитые, как яйца, и дымящиеся, люди, мечущиеся, словно куры, вся деревня — разорённый курятник. И Гриндевальд — лис в самом его центре. Том не слышал ничего долгие, размытые минуты, совсем как в ту ночь в Лондоне; его мозг прокручивал кадры из прошлого и настоящего бок о бок, словно для сравнения, чтобы напомнить, что он уже пережил такое однажды, что он сможет снова, и Гарри тоже. Гарри. Где Гарри? Том огляделся, всё ещё ожидая, пока приглушённый звон в ушах не растворится в реальных звуках. Давление от проклятия, должно быть, отбросило его на значительное расстояние; он оказался совсем не там, где помнил, дальше от деревни, и Гарри нигде не было видно. Он нетвёрдо поднялся на ноги и побрёл вперёд, проталкиваясь сквозь толпы людей, бегущих в безопасность замка; Том пробирался против их течения с раздражающей слабостью, с отказом собственного физического тела, и его разум раскалился добела от ярости — тот самый тлеющий гнев вырвался из него разом. Внезапно путь перед ним расчистился, и Том смог идти свободно, даже не взглянув на тела, разбросанные по обе стороны, словно скошенные косой. Он лишь спотыкался в снегу, выискивая ту единственную фигуру, которую всегда узнает, единственную, что имела значение; деревня могла быть разрушена до основания, как маггловский Лондон, ему было всё равно, лишь бы Гарри выбрался. Он нашёл его недалеко от того места, где они стояли; если Тома отбросило в сторону открытых сугробов, то Гарри швырнуло о стену. Он выглядел хрупким и недвижимым, как труп; очки улетели неизвестно куда, а ресницы собирали снежинки, словно крыши. Том рухнул на колени рядом с ним, ощупывая его грудь, плечи, глядя, как его голова безвольно мотается при каждом движении. — Просыпайся, Гарри, — сказал Том, не понимая, насколько громко говорит. — Гарри, просыпайся, просыпайся. Проснись! Пара серебряных сапог шагнула в поле зрения Тома, и внезапно повреждённый слух резко усилился и исчез. Том моргнул, поднимая взгляд, и увидел, как Геллерт Гриндевальд улыбается ему сверху вниз. — Твоя работа? — Он махнул рукой в сторону десятков людей, разбросанных по снегу. Без сознания, возможно, мёртвые — неважно. — Впечатлён. У Тома не было палочки в руке, но для этого заклинания она ему и не требовалась. Он освоил его. Зелёный луч пронзил пространство, где только что стоял Гриндевальд; его жуткая улыбка стала последней его частью, зависшей перед тем, как аппарация унесла его прочь. Том закричал в пустоту, надеясь, что тот услышит его, где бы ни оказался. Надеясь, что он поймёт, что это значит: Том идёт за ним. Рука дёрнула его за рукав, и Том вздрогнул, обнаружив, что Гарри пытается сесть, и боль искажает его лицо. — Не двигайся, чёртов идиот, — прошипел Том, прижимая его обратно, а затем позволяя себе упасть, уткнувшись лицом в холодное, заснеженное плечо. — Не двигайся. Целители уже в пути. Хогвартс звонил в колокол. Не двигайся. Полностью игнорируя инструкции Тома, Гарри умудрился поднять руку, чтобы погладить его по затылку. — Я в порядке, — сказал он, кашляя, с трудом произнося слова сквозь поток морозного воздуха, наверняка ранящего его ушибленные лёгкие. — Ты в порядке? — Я в порядке, — прошипел Том, вскидывая голову, чтобы уставиться на Гарри, на неглубокие порезы на его лице, на лужицу крови на нижней губе. — Боже, Гарри. — Люблю, когда ты ругаешься по-маггловски, — улыбнулся Гарри, усталый, измученный, но всё ещё смеющийся над ним. — Это так горячо. — Я убью Гриндевальда, — сказал ему Том. — Если Дамблдор отказывается делать свою грязную работу, я сделаю это сам. А затем я посажу тебя в непроницаемый пузырь, из которого ты никогда не выйдешь. — О, значит, я переехал из твоего сундука в пузырь? — Я позабочусь о том, чтобы вид был очень хорошим, — сказал Том, совершенно серьёзно, чувствуя себя в некотором роде вне собственного тела, будто этот момент, весь день, не были реальностью. Всего лишь один из странных, тревожных снов Гарри. — Ладно, — решил Гарри. — Я прощу заточение в пузыре, учитывая травму. Если бы ты почти умер, я бы, наверное, поджёг деревню, не знаю. Но я в порядке. Ты не потеряешь меня. — Не потеряю, — заверил его Том. Он уже нашёл другой ритуал, гарантирующий бессмертие, пусть и несколько нетрадиционным способом. Тут прибыли целители; Том отказался позволить им сначала осмотреть кого-либо ещё, наложив бессловесное Империо на первую же ведьму в зелёной мантии, которую увидел, и ей очень любезно не потребовалось много уговоров, чтобы броситься к Гарри. Сломанное бедро, сломанное запястье, два сломанных ребра, проколотое лёгкое — Господи, Гарри, «Я в порядке» Поттер. Том безмолвно кипел, пока целительница накладывала свои заклинания, а затем отослала их прочь; Гарри слегка хромал, так как его сломанная нога пыталась осознать, что она больше не сломана. Его лёгкие. Это было смертельно. Даже для волшебника, просто дожидающегося врача, это было смертельно. Что, если бы целители опоздали? Что, если бы Том не наложил на неё Империо, чтобы она осмотрела Гарри первым? Гарри стал бы мучеником не раздумывая, твердя «я в порядке», пока его гроб опускали бы в землю. Том был так зол на него, что едва мог дышать, удивляясь, почему снег не тает у его ног от жара. — Я знаю, ты злишься, — вздохнул Гарри. — Но... — Не смей предполагать, что знаешь, что я чувствую, — сказал Том тоном смертоносным и тихим. Он всё ещё не мог начать полноценный разговор с ним, слишком остро осознавая проклятия, что таились на мелководье его разума, желая причинить Гарри боль, желая наказать. Он почти оставил Тома. Почти бросил его. Единственного человека, который был у Тома, единственного, кто знал его. Том остановился без сознательной мысли; Гарри споткнулся и замер рядом с ним. Том уставился в снег. Снова пошёл снег, все следы от их ранней прогулки уже стёрло. Чистая страница. — Если ты оставишь меня, — сказал он земле, — я никогда тебя не прощу. — Том, — голос Гарри сорвался, и Том обернулся, увидев, как тот утирает непрекращающийся поток слёз. — Я никогда, никогда, если смогу это предотвратить, я... я не знал. Я был в таком оцепенении, что совсем не чувствовал боли в лёгких. Я думал, всё дело только в ноге, думал, что рана на ноге не так страшна... я люблю тебя... Том притянул его к себе, прижимаясь щекой к его щеке, пока его собственное лицо не стало мокрым от слёз Гарри, будто он тоже плакал. Он поцеловал его волосы, влажные от снега, отвёл пряди в сторону, чтобы поцеловать шрам на лбу — единственное, что Гарри сохранил от родителей, кроме имени. Поцеловал его в щёки, нашёл его рот, слизнул кровь с зажившей губы, поцеловал так глубоко, что, казалось, мог просто провалиться в горло Гарри, чтобы тот носил его внутри. — Том, — пробормотал Гарри, отстраняясь. — Когда я потерял сознание, мне приснился сон. Я многого не помню, но это случится скоро. — Ещё одна атака? — спросил Том, сжав грудь. Уже? Он не позволит Гарри покидать замок до самого лета. — Нет, это связано с тобой. Просто... не ходи в... Тайный Особняк. Ладно? Обещай мне. — Тайный Особняк? — спросил Том. — Что это, чёрт возьми, такое? Гарри начинал раздражаться, что случалось в последнее время всё чаще, когда он пытался пересказать свои сны. Раньше он запоминал хотя бы какие-то чёткие фрагменты, теперь же они почти полностью стирались к тому времени, когда он просыпался. — Я не знаю, — простонал он, начиная волноваться, а потому Том притянул его к себе, прежде чем тот смог споткнуться и попасть в водоворот или что-то подобное. Гарри был магнитом для смерти. — Просто пообещай мне. Если ты пойдёшь, они причинят тебе боль, а я ненавижу... — его дыхание перехватило, — я ненавижу, когда тебе больно. — Хорошо, — успокоил его Том; без сомнения, это была очередная загадка, которую никогда не разгадать. — Я не пойду ни в какие Тайные Особняки. Обещаю. — Хорошо, — вздохнул Гарри. — Спасибо. Затем он прищурился на Тома и приподнялся, чтобы поцеловать уголок его рта. — Мне нужно, чтобы ты провёл меня через замок, — пробормотал он. — Я потерял очки. Всё очень размыто. — Тебе в любом случае пора менять их на новые, — сказал Том, вкладывая руку Гарри в свой локоть и ведя их обратно. Тома, Гарри и ещё дюжину или около того студентов, которым не повезло оказаться в Хогсмиде в тот день, допрашивали мракоборцы: заметили ли вы каких-либо других Тёмных Волшебников, кроме Гриндевальда? Сделал или сказал ли Гриндевальд что-то, помимо того что наложил проклятие, призванное имитировать силу маггловской бомбы? И так далее, часами; Том давал, а затем повторял свои показания. Когда его спросили, сказал ли Гриндевальд что-то конкретно ему, Том ответил «да», поскольку не был уверен, кто ещё мог видеть тот странный разговор Гриндевальда с ним. Он сказал, что ничего не слышал из-за повреждения слуха от взрыва. — И что же вы тогда сделали? — Я попытался убить его. Мракоборец уставилась на Тома, который уставился на неё в ответ. Она откашлялась. — Вы попытались убить Гриндевальда? — Да. — Каким образом? — Убивающим проклятием. Мракоборец снова уставилась на него. Действительно, это начинало переходить из разряда раздражающего в убийственно-банальное. — Вы знаете, мистер Реддл, что Убивающее проклятие — это Непростительное? Наказуемое немедленным пожизненным заключением в Азкабане? — Да, — протянул Том. — Так зачем же вы его наложили? Том посмотрел на неё так, будто она была очень глупой, что соответствовало действительности. — Я думал, он только что убил человека, который мне... дорог. И ещё сорок или пятьдесят других людей. Вдобавок к тысячам других жизней, что он уже отнял. Вы знаете, что совсем недавно я жил в маггловском Лондоне? — Нет, — сказала мракоборец, начиная выглядеть неловко. — Это, должно быть, было... тяжело. — Вполне, — зло улыбнулся Том. — Вы когда-нибудь просыпались от воздушной тревоги? Я просыпался. И именно там я и оказался вчера. Мракоборец нахмурилась. — В маггловском Лондоне? — Нет. Очевидно. Я был в Хогсмиде. Но когда раздался тот взрыв... я очутился в своём старом доме, меня поливали дождём немцы. И я не знаю, известно ли вам, но в тех налётах погибло сорок четыре тысячи человек. Так что да, я попытался убить его. Я даже не думал. Это не было осознанным решением. Раздался взрыв, я оказался на поле боя, увидел врага и попытался его уничтожить. Так бывает на войне. — Я понимаю, — сказала мракоборец, хотя, очевидно, не понимала. Но Том, должно быть, произвёл некоторое впечатление, потому что никто не попытался допрашивать его за использование Убивающего проклятия. Он не сказал бы ей, если бы не было других свидетелей — людей, которые могли видеть вспышку зелёного, которые могли бы её узнать. Он даже не накладывал его своей палочкой; не было никакой записи. И всё же Гарри был прав, когда говорил, что иногда сказать правду проще. Казалось, даже мракоборцы понимали, что против некоторых людей Непростительное может стать простительным. Это всегда было для Тома своего рода шуткой. Убийство было понятным даже для самых справедливых при определённых обстоятельствах. В защиту себя или близких. Во время войны. В прошлом различные так называемые цивилизованные маггловские общества считали убийство в защиту чего-то столь же эфемерного, как честь, оправданным. Равно как и месть. Сама история вплоть до наших дней была свидетельством того, что убийство может быть не только извинительным, но и необходимым. Так что, если нынешняя система правосудия утверждала, что Убивающее проклятие было Непростительным? Том решил для себя быть собственной системой — остальные были просто слишком капризны и лицемерны. Тому не нужно было ничьё прощение. По правде говоря, Гриндевальд был занозой в боку Тома с самого начала. Он имел влияние на многие старые чистокровные семьи, чьи дети змеились по подземельям, обсуждая Тёмного Лорда и так и эдак. Его методы были грубы, а попытки спрятаться за маггловской войной, чтобы замаскировать собственную попытку революции, — и вовсе детскими. Но он был талантлив, и все статьи, описывающие его жизнь и творения, будь то за или против него, казалось, с этим соглашались. Он был высокообразован, утончён и сам чистокровен. И, если верить его фанатикам, он был ещё и Провидцем: предвидел нынешнюю маггловскую войну, сделал всё возможное, чтобы убедить волшебное общество остановить её до того, как она началась. Его собственная истерика, казалось, была реакцией на эту неудачу. Дать волшебникам, чьи головы слишком долго были зарыты в песок, попробовать на вкус то, на что способны маггловские орудия. Какую угрозу они представляют на самом деле. В этом, по крайней мере, он был прав. Легко было беспечным, изолированным волшебникам думать, что раз магглы ниже, то они и слабы. Но Том видел их жестокость своими глазами. Магглы были немногим больше насекомых — комаров, назойливых и вездесущих, которых легко отогнать, когда он один. Но комары всё равно могут убить. А их миллионы. Что такое палочка против тяжёлой артиллерии? Том даже не знал, может ли щитовое заклинание остановить пулю; не существовало никаких записей на этот счёт, как будто ни один волшебник никогда даже не задумывался об этом. Как будто волшебники не умирали от пуль и бомб так же легко, как и магглы. Из сорока четырёх тысяч погибших в Лондоне в прошлом году тысяча были магами. Гриндевальд был вредителем, конкурентом за власть Тома над слизеринцами, чьи родители вряд ли последуют за простым подростком, а не за состоявшимся Тёмным Волшебником. Он был угрозой для волшебного мира, который, несмотря на все его недостатки, Том очень любил. Армия Гриндевальда вряд ли смогла бы противостоять каждому маггловскому военному кораблю, который обернулся бы против них, как только магия была бы раскрыта. А установленные волшебные Министерства были ещё более бесполезны. Ни одна волшебная страна не имела постоянной армии на случай, если случится худшее. Том проверял. Но Гриндевальд был прав насчёт магглов. Нужно было что-то делать. Гарри ждал снаружи Большого зала, когда Том наконец закончил давать показания. Он резко вскочил, глаза его были широкими и встревоженными, и Том кивнул в сторону лестницы, следуя за ним. Он обнаружил Комнату Скрытых Вещей на четвёртом курсе и быстро показал её Гарри. Но когда Гарри вернулся туда один, он нашёл совершенно иную комнату, которую поспешил показать Тому. Сегодня Том подумал очень громко и отчётливо: «Мне нужно место для меня и Гарри». Он открыл дверь и обнаружил их квартиру в Кноткерн-Элли; Гарри бросил на него нежный взгляд и последовал за ним внутрь. — Ностальгия? — спросил Гарри, садясь на их убогую маленькую кровать. — Я попросил место для нас, — сказал Том, выглядывая в поддельное окно, чтобы увидеть вид, встречавший их каждое позднее утро: покупатели сновали туда-сюда, протестующие протестовали, мракоборцы набирали рекрутов, а владельцы магазинов сметали агитационные листовки с мостовых. — Это и было место для нас, — согласился Гарри. — Первое место, которое было только нашим. Том обернулся и посмотрел на него; солнечный свет очерчивал силуэт его кудрей, пока они не стали похожи на нимб. Он подошёл к кровати, останавливая Гарри, когда тот попытался подвинуться, освобождая место, и вместо этого заставил его лечь, а затем забрался сверху. — Я так рад, что ты в порядке, — прошептал Гарри, будто это не его швырнуло о стену, не ему пробило лёгкие. — Я слышал, как Гелисент говорила, что Гриндевальд подходил к тебе. Ах, вот что вызвало страх в глазах Гарри. — Я наложил на него Убивающее проклятие, — признался Том, так как это было лишь вопросом времени, когда он узнает. Широкие глаза Гарри стали только шире. — Это не сработало. Очевидно. — Том, он убьёт тебя, — выдохнул Гарри. — Мы должны бежать. Уедем в Уэльс, в Уэльс никто никогда не ездит. Что там вообще есть? Чарлус может прислать нам... — Гарри, как бы я ни ценил твою готовность немедленно бросить всё и бежать со мной от Тёмного Волшебника, всё в порядке, — заверил его Том. Он действительно сразу же перескочил к мысли о совместном побеге. Это было невероятно обнадёживающе. — Он понятия не имеет, кто я такой, и, кроме того, мне показалось, это его позабавило. Не разозлило. Конечно, хотя это и означало, что его жизни, вероятно, ничего не угрожает, мысль эта всё равно резала гордость Тома, как нож. Бессловесное, беспалочковое, мгновенное Убивающее проклятие — и всё, что он получил за свои труды, это ту самую тупую, чёртову усмешку. Ему хотелось убить Гриндевальда голыми руками. Ему хотелось содрать эту усмешку с лица сдирающим заклинанием, а затем окаменить её и подарить Гарри как ожерелье. — У нас никогда не бывает спокойного года, да? — нервно улыбнулся Гарри. — То маггловские бомбы, то Тёмные Волшебники. Он поднял руку к лицу Тома, проводя пальцем по изгибу брови, переносице, дуге верхней губы. — Я люблю твои глаза, — прошептал он. — Не думаю, что у кого-то ещё есть глаза такого цвета. Том не смог сдержать усмешки. Гарри, чьи глаза выглядели как что-то из маггловской сказки, делает комплимент его глазам. — Мои красные глаза? — усмехнулся он. — Первый признак моей одержимости? — Они не красные, они бордовые, — капризно сказал Гарри. — И они красивые. — Твои глаза, — Том замолчал, не в силах подобрать категорию для глаз Гарри. «Красивые» казалось слишком маленьким словом, слишком обычным. — Они цвета Убивающего проклятия. Гарри усмехнулся, извиваясь под ним. — Тебя это заводит? — Невероятно, — улыбнулся Том, наклоняясь, чтобы вонзить зубы в горло Гарри; руки Гарри взметнулись, как птицы, и вцепились в плечи Тома, притягивая его ближе; его всхлипы были сладкими, словно лучшее вино. На следующий день «Ежедневный пророк» опубликовал имена и возраст жертв Гриндевальда в Хогсмиде. Газета также содержала немало резких слов в адрес Дамблдора, который, как всегда, отказывался иметь дело с Гриндевальдом лично, несмотря на то что маньяк появился у его порога, несомненно, пытаясь выманить его из убежища. Том начинал думать, что Дамблдор — и вовсе фикция: титул «величайшего волшебника нашего времени» был лишь пустым званием, за которым не стояло никакой реальной угрозы. Должно быть, он планирует ждать, пока кому-то другому повезёт и тот победит Тёмного Волшебника, его предполагаемого заклятого врага. Но Тому не удалось вдоволь насладиться тем, как журналистка поливает грязью его профессора Трансфигурации; он прочитал главную статью и обнаружил, что убил, даже не осознавая этого. Тринадцать волшебников и ведьм разного возраста были убиты чрезвычайно мощным контузионным проклятием. Предположительно, работа Гриндевальда, конечно, но их тела были найдены разбросанными по разным сторонам, словно он прорубил себе путь сквозь них — жестокий убийца, каким он и был. Но это был не он. Это был Том. Тома не заботили жертвы. Он не читал их имён и не чувствовал вины за то, что, сколь бы нечаянно это ни вышло, оборвал их жизни. Его отчаяние найти Гарри просто взяло верх, а эти люди, с их паникой и истерикой, мешали ему добраться до него. Но Том всегда предполагал, что, когда он убьёт свою первую человеческую жертву — ибо это всегда было вопросом времени, а не возможности, — он будет достаточно осознан, чтобы насладиться этим. Чтобы извлечь из этого урок. Он сможет сохранить это воспоминание так, как никогда не мог с животными, потому что животные были всего лишь инструментами. Он думал, что его первый раз будет иметь значение. А теперь он даже не мог его вспомнить. Он едва осознавал собственное окружение, не говоря уже о тех незначительных людях и своей роли в их незначительных смертях. Бесило — потерять эту часть своей жизни, которая должна была стать такой монументальной. Видеть, как её приписывают Гриндевальду, даже если это было удобнее для Тома в долгосрочной перспективе. Он убил их. Будто это было ничто, без палочки, даже без сознательной мысли. Это были его жертвы, и ему было глубоко наплевать на них. Он даже не мог их использовать — не собрал необходимые материалы. Какая трата. Разъярённый, Том листал газету, едва различая страницы, пока одно имя каким-то образом не привлекло его внимание. По-видимому, Морфин Мракс только что был освобождён из Азкабана, отбыв срок за жестокое обращение с магглами и их пытки. Он должен был вернуться в дом Мраксов — всё, что осталось от некогда великой семьи. Там была и краткая история Мраксов, их десятилетия, посвящённые Тёмным Искусствам, их место в Священных Двадцати Восьми, их происхождение от Салазара Слизерина. Тому было плевать на всё это. Морфин Мракс был жив, где-то в этом мире, где-то досягаемый. — Блэк, — сказал Том, наконец поднимая взгляд на своих соседей, всё ещё ковырявшихся в завтраке. Блэк выглядел как пёс, вставший по стойке «смирно». — Найди мне всё, что сможешь, о местонахождении дома Мраксов. Пришло время нанести визит моей семье. Том обнаружил ритуал в начале пятого курса, в пыльной книге, спрятанной в дальнем кармане Запретной секции. Она была архаичной, с намеренно туманным описанием, но обещала, что искомое можно найти, совершив Наинепростительнейший Поступок. Что это был за поступок, не уточнялось, а потому Том, как он научился делать ещё на первом курсе, когда понял, что главная цель в жизни его декана — быть любимым и он обращается со студентами скорее как с коллегами в надежде заслужить их привязанность, обратился к Слизнорту. То, что это оказалось просто убийство — и всего лишь одно! Одно жалкое убийство в обмен на решение всех проблем Тома — было своего рода глупой шуткой. Том прекрасно знал, что убийство можно простить; он видел это каждый день в каждой военной сводке, в каждой Священной книге, в самом существовании солдат, полицейских и боевых магов. Все они могли бы быть бессмертными, если бы у них хватило на это смелости. Если бы у них хватило ума понять, как. Слизнорт воспринял беззаботность Тома плохо, конечно; нервы его едва не сдали; лёгкое раздражение: старик был слишком горд, слишком слизеринец, чтобы когда-либо заговорить об этом с Диппетом или, упаси Мерлин, Дамблдором. Том не был уверен, что полностью успокоил тревоги Слизнорта к концу разговора; он был слишком сосредоточен на том, что эта информация означала для него, для его будущего, чтобы действительно выложиться в представлении на все сто. Двадцать девятого, решил Том, он пойдёт к своему дяде. Если не случится ничего совсем уж неожиданного, он убьёт Морфина Мракса и обратит его смерть в вечную жизнь. Блэк сообщил Тому последнее известное местонахождение Мраксов незадолго до того, как все остальные разъехались на зимние каникулы, и Том держал адрес надёжно спрятанным в своём дневнике, подавляя желание проверять его, касаться его каждый час. Теперь он знал его наизусть. Гарри захочет провести тридцатое вместе, как они делали всегда, в ожидании дня рождения Тома. Он вообще хотел проводить каждое мгновение вместе, став ещё более прилипчивым, более нуждающимся после нападения в Хогсмиде, и Том потакал ему, наслаждался этим. Даже сейчас, когда Гарри спал, прижимаясь к его груди, Том позволял ему льнуть, хотя это и мешало чтению. Ему скоро нужно будет встать, одеться, скормить Гарри правдоподобную ложь, которая объяснит его отсутствие. Убийство дяди, несомненно, займёт не более двух часов. Этот человек, должно быть, уже наполовину мёртв после лет, проведённых с дементорами. Это будет первое настоящее убийство Тома. То, которое будет иметь значение, что-то значить. Уничтожение последнего из семьи, что обрекла его мать на столь жалкую смерть, что бросила Тома, и создание из этого собственной жизни. Он мог только надеяться найти что-то столь же значимое для Гарри, хотя и знал, что не найдёт. Гарри всё ещё был мягок, даже после стольких тяжёлых лет. Он захочет, чтобы его жертва была ужасным человеком, тем, кто, по его мнению, заслуживает смерти. Серийным убийцей, возможно. Самим Гриндевальдом, если Том сможет это устроить. Или, как вариант, пожилым магглом, ищущим смерти. Кем-то, кто уже умирает мучительной смертью, и для кого убийство стало бы милосердием. Гарри, его маленький ангел смерти. Том наложил Темпус, а затем отправил книгу обратно на стол через всю комнату. Он повернулся и поцеловал Гарри в макушку, неизменно находя этот шрам даже сквозь волосы. — У меня есть кое-какие поручения от Слизнорта. Гарри сонно пробормотал, вытирая лицо о плечо Тома, прежде чем моргнуть, глядя на него снизу вверх. — Мм? — У меня есть кое-какие поручения от Слизнорта, — повторил Том, позабавленный озадаченным видом Гарри. — Ты переживёшь без меня два часа? — Ты покидаешь замок? — спросил Гарри. — Да, но только на час или два. Он дал мне список покупок. — Я пойду с тобой, — решил Гарри, немного оживляясь. — Мне всё равно нужно купить подарки кое-кому. Я не успел сделать это раньше, ну, знаешь. До того как деревня, где я обычно делал рождественские покупки, была сожжена дотла. — Ты не можешь пойти со мной, — сказал Том, уже предвидя бурю на лице Гарри. — Некоторые торговцы, с которыми я буду иметь дело, очень ревностно охраняют свои товары. Им сказали ждать меня, и только меня. Если они увидят тебя, сомневаюсь, что они будут рады. — Я надену мантию, — возразил Гарри. — Я умею пробираться незамеченным. Том начинал раздражаться, несмотря на то, как упоительна была его защита. — Я могу позаботиться о себе. Ты знаешь, что я могу позаботиться о себе. — Но тебе не обязательно. Для этого есть я. Раздражение растаяло, обратившись во что-то свирепое и нежное внутри. Том перекатил Гарри под себя, целуя, чувствуя прилив удовольствия, когда тот вздохнул и полностью открылся, позволяя Тому взять всё, что он захочет. Наконец Том отстранился, самодовольный тем, что зацеловал Гарри до покорности. Это было гораздо предпочтительнее, чем доводить его до подчинения спорами, хотя иногда Тому нравилось и это. — Я иду выполнять свои поручения, а ты будешь паинькой и подождёшь меня, — сказал Том, улыбаясь растерянному выражению лица Гарри, словно его желание защитить Тома и желание подчиниться ему боролись друг с другом. — Мне это не нравится, — тихо сказал Гарри. — Я знаю, ты говорил, что он не злился, но что, если он передумает? Что, если он нападёт на переулки, пока ты там? И я не смогу до тебя добраться. В такие моменты Том задавался вопросом, не было бы ему лучше без кого-то, кто следует за ним по пятам, кто вплетается в каждое мгновение его дня и ночи. Он мог бы осуществлять свои махинации без ограничений, не придумывая нелепые отговорки, не уступая ни пяди. Он никогда не задерживался на этой мысли надолго. Представлять свою жизнь без Гарри было бессмысленным занятием. Он не знал, насколько кардинально изменился бы он, Том Реддл без Гарри, но он, несомненно, прожил бы совершенно иную жизнь. — Я обожаю тебя, — сказал он, наблюдая, как трепещут в ответ ресницы Гарри. — Я вернусь через пару часов. Постарайся немного почитать. — Ты знаешь, что я не буду, — вздохнул Гарри, приподнимаясь, чтобы поцеловать его, посасывая его горло. — Я люблю тебя. Пожалуйста, будь осторожен. — Это не меня постоянно ранят, — заметил Том, наслаждаясь хмурым взглядом Гарри, когда выскальзывал из их постели. В Литтл-Хэнглтон Том надел свои лучшие зимние мантии: как потому, что хотел ткнуть собственным успехом в лицо своему обнищавшему дяде, так и потому, что хотел одеться соответственно случаю. Ничто не сравнится с первым настоящим убийством. Назвать дом Мраксов домом было смешно. Это была не более чем лачуга, спрятанная от остальной деревни, прямо на опушке, среди деревьев. Том пробирался сквозь мусор и заросли ежевики и нашёл уродливого пьяницу, ковыляющего среди кроличьих ловушек, хотя размер петель говорил о более крупной добыче, какой наверняка в этих краях не водилось. Человек шипел на парселтанге: — Эти грязные ублюдки не узнают, что их ударило, я до них доберусь, я до всех доберусь, сожрём их, да, сожрём их, как в старые времена... Том нарочно хрустнул веткой под ботинком и наблюдал, как мужчина замер, развернулся, размахивая своей корявой палочкой, словно бутылкой виски. — Ты, — прорычал он с немалой злостью, учитывая, что Том был ему незнаком. Затем лицо его стало озадаченным. — Почему ты так молодо выглядишь? — Мы никогда не встречались, — прошипел Том в ответ, наблюдая, как Морфин Мракс падает на задницу от шока. — Меня зовут Том Реддл. Полагаю, вы мой дядя. Лицо Морфина исказилось от отвращения. — Полукровка зовёт меня дядей, говорит на нашем священном языке, надо же. У Мраксов нет грязной крови. Убирайся со своей грязью! Том был невозмутим; этого он и ожидал. С отвращением он наблюдал, как Морфин роется в мусоре в поисках упавшей палочки. Убить его будет всё равно что раздавить муравья — настолько он был жалким, что стал практически нечеловеком. Что ж, ничего не поделаешь. — За кого ты меня принял? — спросил Том. — Когда увидел впервые. — За того грязного на вершине холма, короля грязи, — сплюнул Морфин, а затем обратил к Тому уродливую усмешку. — Том Реддл. Думаю, она дала тебе имя ублюдка. Дала тебе и его лицо — много ли с того проку. Она всегда была уродиной, никогда не удавалась в нашу мать. Хороша была только своей дыркой, пока её не замарали. Он рассмеялся, прекратив поиски палочки и вместо этого выудив грязную бутылку из-под листьев; он осушил её так, что струйки пропитали его нечёсаную бороду. — Почему ты всё ещё здесь, грязнокровка? Том бессловесно призвал палочку мужчины. Это было жалкое подобие палочки, в ней почти не осталось магии. Полагаю, это происходит от браков между братьями и сёстрами на протяжении поколений, пока они не становятся практически сквибами. И всё ради чистой крови. Это было возмутительно глупо. Том должен был убить его уже за одно это. Он был оскорблением наследия Слизерина. Глаза Морфина, налитые кровью, глупые и широко раскрытые, уставились на его собственную палочку. Теперь ему было не до смеха. Том нашёл дом на вершине холма с видом на деревню — богатое поместье, с табличкой на воротах, гласившей «ПОМЕСТЬЕ РЕДДЛОВ». Он вошёл внутрь без особых церемоний. Мужчина, который, должно быть, был его отцом — его точная копия, но на несколько десятилетий старше, — и пожилая пара сидели за столом и завтракали. Горничная подавала им чай. Картина была почти идиллической. Горничная заметила его первой и вздрогнула, уронив чайник. Пожилая пара выглядела просто озадаченной. Но Том Реддл-старший — он казался окаменевшим, уставившись на палочку, вращающуюся в пальцах Тома, пока кровь отливала от его лица. Значит, он знал о магии. — Здравствуйте, — вежливо поприветствовал Том. — Меня зовут Том Реддл. — О, Господи, — воскликнула старая женщина, выглядя так, будто сейчас упадёт в обморок. — Том, ты никогда не упоминал бастарда... — Он не бастард, — усмехнулся отец Тома, всё ещё довольно бледный. — Он от той женщины. Он сказал «женщина», но явно имел в виду «ведьма». Том обаятельно улыбнулся. — Меропа была моей матерью, да. Она умерла в родах. — О, — мягко сказала старая женщина, не без сочувствия. Том встретился с ней взглядом. Она вспоминала своего сына в его возрасте, каким красивым и обаятельным он был, не могла не видеть в Томе его. Она могла бы быть добра к Тому, несмотря на отвращение, которое всё ещё испытывала к его матери, околдовавшей её сына, укравшей его на год, после чего он вернулся сильно потрясённым, постаревшим не по годам. В конце концов, Том носил фамилию Реддл. Они были женаты. — Что ж, если ты пришёл за деньгами, можешь забыть, — рявкнул отец Тома, и гнев пересилил его страх перед магией, перед тем, что с ним сделали. Том обездвижил его без колебаний, а затем оглушил бабушку и дедушку для верности. Горничная оказала ему услугу, упав в обморок сама. Том подошёл и встал над отцом, чьи глаза напряжённо пытались моргнуть. Он нуждался в том, чтобы отец был в сознании для этого. Он хотел, чтобы это было больно. — Легилименс. Том увидел, как его отец с важным видом шествует по жизни, богатый и красивый, король среди крыс в этой маггловской деревне. Он никогда и не смотрел на Меропу, низшую крестьянку из леса, пока однажды она внезапно не стала всем, что он мог видеть. Он увидел их побег: как его отец внезапно был очарован этой тихой красавицей, звуком её голоса, тем, как свет падал на её плечо. Он никогда раньше не был влюблён. Это было опьяняюще, ошеломляюще. Он не замечал ничего, кроме Меропы. Не прошло много времени, как она забеременела. А затем однажды утром Том Реддл проснулся рядом с женщиной, которую не узнал, незнакомкой, заманившей его в свои сети ложной любовью. Она плакала, когда признавалась, прижимая руки к животу, к ребёнку, которого он никогда не хотел, которого никогда бы не зачал, если бы контролировал свой разум. Он потерял год из-за её Амортенции. Она умоляла его не уходить, настаивала, что любит его, умоляла остаться ради его ребёнка, если не ради неё. Но что ему было за дело до ребёнка этой ведьмы? Ребёнка, который никогда не был его в первую очередь, только её, её и раба, которым она его сделала. Том моргнул, выходя из сознания отца, прекрасно зная, что для мужчины это будет мучительно. — Что ж, я не могу полностью винить вас, — задумчиво сказал Том, цокая на слёзы, текущие по застывшему лицу его отца. Позор. Взрослый мужчина; ему должно быть стыдно, что он не может держать себя в руках. — Но мне никогда не было дела до того, что ты бросил мою мать, когда она была беременна. Ты не должен был бросать меня. Он немного помучает его. Не слишком много — он обещал Гарри два часа, а эта маленькая вылазка уже заняла больше времени, чем он рассчитывал. Но немного, чтобы снять напряжение. Затем он убьёт его, бабушку с дедушкой тоже, и горничную. Он наложит Обливиэйт на Морфина, убедив его, что это сделал он. Это не должно быть слишком сложно, учитывая, насколько слаб его разум. Все уже знали, что он ненавидит магглов. А палочка Морфина, если её проверить, покажет следы четырёх убивающих проклятий. В целом это было сложнее, чем первоначальный план Тома, но и более поэтично. Смерть обеих семей, и Том останется единственным. Как василиск, подумал он про себя, позабавленный этой мыслью. — Том, — сказал Гарри, что не имело смысла: Гарри был в Хогвартсе, ждал его, хотя Том видел его так же ясно, как день; его зелёные глаза обводили комнату, впитывая сцену. Он не выглядел испуганным, скорее удивлённым, немного обеспокоенным, но когда он подошёл к Тому, в нём не было ни тени сомнения. — Ты в порядке? — Ты должен быть в замке, — бессмысленно сказал Том. Он не учитывал Гарри в этом плане, хотя, возможно, и следовало. Назойливый мальчишка. — Я велел тебе ждать меня. — Я волновался, — сказал Гарри, протягивая руку к лицу Тома, обхватывая его, всегда такой драматичный. Будто Том нуждался в утешении. — Как ты узнал, где меня искать? — спросил Том. Гарри годами вмешивался, но он не был всеведущ. Даже Том не знал, что окажется в поместье Реддлов, не знал даже, что оно существует. — Я нашёл дом Мраксов, — сказал Гарри, абсолютно не раскаиваясь, признаваясь, что рылся в вещах Тома, никогда не боясь его гнева так, как следовало бы. — А потом я увидел этот дом — он из моего сна. Того, где они причиняют тебе боль. — Это магглы, — фыркнул Том. — Они не могут причинить мне боль. Эта мысль была откровенно нелепой. Но Гарри был непоколебим, всё ещё глядя на Тома с привычной заботой. — Они бросили тебя. Он бросил тебя. Не говори, что это не больно. Только не мне. Потому что Гарри, конечно, и сам был брошен. Он знал лучше. Годы, потраченные на то, чтобы заложить кирпичами каждую уязвимость, и всё же стоять там, выслушивая насмешки отца — «если ты пришёл за деньгами, можешь забыть» — Том внезапно ощутил себя трёхлетним, задающимся вопросом, почему его отец так долго не приходит за ним. — Они не имеют значения, — сказал Гарри с каменным лицом, и, о, он был зол, он светился яростью за Тома. Он даже не мог смотреть на отца Тома, ненависть сочилась из него. Гарри переместился, пока не встал спиной к обездвиженному мужчине, барьером между ними. — Он не имеет значения. Они не твоя семья. Я твоя семья. — Ты, — согласился Том. — Ты убьёшь его для меня? Гарри выглядел раздираемым. Он не любил убивать, ненавидел даже мысль об этом, не мог вынести, чтобы раздавить таракана, всегда собирал их в чашку, чтобы вынести на улицу. Но он любил Тома. — Не так, — признался Гарри. — Не так, как... Я бы убил, если бы стоял выбор: он или ты. Если бы это спасло тебя. Но не так. — Но это спасло бы меня, — сказал Том, обхватывая рукой шею Гарри, притягивая его ближе, воркуя ему в ухо. Он стоял на грани чего-то, так близко ко всему, чего когда-либо хотел, больше, чем думал, что возможно. Ему не следовало недооценивать Гарри. Ему не следовало недооценивать себя. Конечно, он мог получить то, что хотел, всё, до последней капли. — Его смерть послужит высшей цели. Вот почему я пришёл сегодня. Есть ритуал, тип магии под названием Крестраж. Это настоящее бессмертие, в некотором роде. Всё, что для него нужно, — это жертва. Жизнь за жизнь. Гарри напрягся под его руками, хотя его хватка на Томе оставалась нежной, успокаивающей. — Что значит «в некотором роде»? — Пока Крестраж не уничтожен, ты не можешь умереть. По слухам, его очень трудно уничтожить, так что я уверен, мы справимся. — Но что именно такое Крестраж? — спросил Гарри. — Если всё, что нужно для обретения бессмертия, — это убийство, почему тогда нет кучи бессмертных Тёмных Волшебников? Гриндевальд, например. — Большинство из них не готовы заплатить цену, — ухмыльнулся Том, целуя Гарри в ухо, довольный его дрожью. — Они недостаточно сильны. Я достаточно силён. Ты достаточно силён. — Какова цена? — Всего лишь маленький кусочек души, помещённый в сосуд. Это и есть Крестраж. Я всё равно не использую свою душу ни для чего. А ты? Но Том понял, что потерял его, когда Гарри отстранился, обхватил лицо Тома, выглядя мрачным. — Ты обещал мне, что не сломаешь себя. Том нахмурился. Полусонное обещание, данное, чтобы успокоить Гарри, напуганного бессмысленным кошмаром, вряд ли было клятвой. — Это не... — Это так, — твёрдо сказал Гарри. — Это именно то, о чём я говорил. Я не помню всего, но я помню, что ты был разбит на куски. Ты разрезал себя на куски, и это пошло ужасно неправильно. Он провёл успокаивающими руками по плечам Тома, пытаясь размять напряжение, охватившее его спину. — Всё в порядке, ты найдёшь другой способ... — Нет времени искать другой способ, — огрызнулся Том. — Я искал годы, и это лучший вариант. У нас уже заканчивается время. — Нам только пятнадцать... — Ты чуть не умер, — прошипел Том, вырываясь. Гарри вцепился в него, отказываясь отпускать, притянул в удушающие объятия. Том всё ещё видел его, скорчившегося в снегу, с проколотыми лёгкими, тонущего в собственной крови. Он мог бы заставить его. Гарри расстроился бы на какое-то время, но он бы справился. Он бы понял, что Том был прав, что Том лишь обеспечивает их безопасность, как всегда. Он простил бы Тома после некоторого времени обиды. Он простил бы Тому что угодно. — Я люблю тебя, — сказал Гарри, уткнувшись в шею Тома, приподнимаясь на цыпочки, чтобы достать, всё ещё такой маленький, по-детски обиженный на это. — Я так сильно тебя люблю. Пожалуйста, не ломай себя. Даже не один раз. Ты обещал. Он был прав насчёт бомб, подумал Том. Он был прав насчёт поместья Реддлов. Так много странных снов Гарри были слишком расплывчатыми, чтобы следовать им, возможно, слишком далёкими в будущем, чтобы знать. Но он был прав и раньше. Ритуал Крестража был невероятно сложным и к тому же требовал сомнительных переводов. Том был уверен, что сможет его осуществить, но что, если один из переводов окажется неверен? Что, если будут незаписанные эффекты, к которым он окажется не готов? Никто из тех, кто проводил ритуал, не был жив, чтобы его допросить. Возможно, что-то пойдёт не так. И если Гарри прав, ущерб может быть необратимым. Слишком много неизвестных, цена слишком высока. Если Том каким-то образом уничтожит себя, что тогда будет с Гарри? — Я не буду проводить ритуал, — сказал Том, и голос его был так же пуст, как и разум. Он не был уверен, что чувствует что-то в этот миг, лишь бледное, пустое море там, где раньше были чувства. — Спасибо, — сказал Гарри, двигаясь, чтобы поцеловать его, целуя сильнее, когда Том не ответил. Мгновение спустя рот Тома начал двигаться сам по себе, сработала мышечная память, и тепло просочилось туда, где раньше ничего не было. Вкус Гарри, его вес, прижатый к груди Тома. Гарри отстранился, изучил его, поцеловал снова. Затем он взглянул на магглов, всё ещё неподвижных, какими их оставил Том. — Какие у тебя были планы на них? — Убивающее проклятие. Палочкой Морфина Мракса. Наложить на него Обливиэйт было бы под силу и первокурснику. — Умно, — сказал Гарри. — Драматично. А что тебе сделали бабушка с дедушкой? Их горничная? Том бросил на него презрительный взгляд. — Ничего. Дело не в этом. Гарри взял руку Тома в свои. — Отчасти и в этом. Слушай, я останусь, что бы ни случилось. Я не оставлю тебя. Но скажем, разум Морфина слишком раздроблен и не выдержит. Скажем, есть ещё один слуга, который всё видел. Я бы предпочёл не вытаскивать тебя из Азкабана. Том метнул в потолок уничтожающий взгляд. Гарри и его бесконечные волнения. Том мог бы уже быть в замке, а Гарри ничего бы не знал, был бы просто счастлив, что Том вернулся, зацеловывая его в матрас. — Ты надоедливый, — прорычал он, рыча сильнее, когда Гарри только улыбнулся. — Я знаю. Так раздражает, когда кто-то заботится о тебе. Итак, что мы будем делать? «Мы». Уже включая себя в криминальные предприятия Тома. Том послал несколько мучительных заклинаний в отца, наслаждаясь его безмолвной болью, а затем привёл в чувство бабушку с дедушкой, накладывая Обливиэйт на обоих одновременно. Горничная была следующей, а затем и его жалкий отец, хотя у Тома был для него и последний план. — Ты признаешься своим родителям, что у тебя был сын от Меропы, рождённый в браке. Он воспитывался в приюте после её смерти. Он носит твою фамилию. Ты хочешь принять его в семью, ввести в наследство. Ты сожалеешь о том, что бросил его. А затем, когда они пообещают это сделать, ты покончишь с собой. Гарри старательно сдерживал любую реакцию. Он не станет отговаривать Тома от этого. Том начал спускаться с холма к лачуге Мраксов, когда Гарри дёрнул его за руку, заставляя остановиться. — Я уже разобрался с ним, — сказал он, хмурясь при мысли о Морфине. — Не беспокойся о его палочке, просто сломай её. Он всё равно не заслуживает её иметь. Опять это слово, «заслуживает», будто Гарри был каким-то мстителем. Том действительно испытал некоторую радость, переломив палочку старого негодяя пополам, как кусок мёртвого дерева. Он бросил её в снег. — Что ты с ним сделал? — спросил он, внезапно заинтригованный. Если Гарри убил кого-то, пока Тома не было, он найдёт Омут памяти так быстро, как только сможет. — Ничего такого, что ты себе представляешь, — рассмеялся Гарри. — Я просто засунул его в одну из его собственных ловушек, вот и всё. Если он сможет выбраться из неё, когда проснётся, значит, будет в порядке. — Я подозреваю, что они предназначались для магглов, — задумчиво сказал Том. — Без магии из такой, возможно, и не освободиться. Он может умереть. — Поделом ему, — пожал плечами Гарри. — Мёртв в собственной ловушке. От собственной руки, можно сказать. — Можно, — согласился Том. — Снял это с него, — сказал Гарри, доставая что-то из кармана и протягивая ему. Кольцо, недавно очищенное, с каким-то семейным гербом, хотя и не гербом Мраксов. Оно идеально село на безымянный палец Тома. — Подумал, ты захочешь пополнить свою коллекцию, — улыбнулся Гарри. Той ночью Гарри прижался к спине Тома, обвив рукой его грудь и играя с редкими волосками на ней. — Ты в порядке? Можешь поговорить об этом, если хочешь. Это большое дело. Ты нашёл своих родственников. Родственников, но не семью. — Я в порядке, — сказал Том, потому что он и правда был в порядке. Он перестал ждать чего-либо от своей семьи много лет назад. Они могли только разочаровывать. Сегодняшний день лишь доказал, что он никогда не ошибался. — Меропа поила Тома Реддла Амортенцией целый год. Вот как она заставила его сбежать с ней. А потом, когда забеременела, призналась. Не знаю зачем. Если она думала, что он после этого начнёт о ней заботиться, она была идиоткой. Амортенция создаёт лишь ложную любовь. Вот почему дети, зачатые под её действием, неспособны её чувствовать. Он исследовал это зелье, когда они впервые варили его на третьем курсе, как и каждое зелье, каждое заклинание. Знание было основой мастерства. Было определённое удовлетворение в осознании того, что он действительно неспособен любить по самой природе своего зачатия. Дело было не в том, что он не понимал любви, а в том, что не мог, и поэтому ему никогда не приходилось ждать того дня, когда он сможет посмотреть на Гарри и почувствовать что-то иное. — Это чушь, — сказал Гарри. — Я знаю, ты думаешь, что не можешь, я знаю, ты не говоришь этого, потому что не хочешь мне лгать. Но ты заставляешь меня чувствовать себя любимым, и это всё, что такое любовь. — Амортенция заставляла Тома Реддла чувствовать любовь, — бессмысленно сказал Том. Гарри был убеждён, что Том любит его, и переубедить его было невозможно. — Странно называть его так. Ты — Том Реддл. Он просто какой-то парень. И в любом случае, она не заставляла его чувствовать любовь. Она просто заставляла его думать, что он её чувствует. Том задумчиво хмыкнул, перекатился и оказался сверху; Гарри, как всегда, был доволен, оказавшись пойманным под ним. Он сразу же заскулил, когда Том поцеловал его, нетерпеливо провёл руками по спине Тома, прижимая его вниз, бёдра приподнялись, чтобы встретить его. Том опустился, оставляя синяки на челюсти Гарри, его хрупкой шее, изгибе ключицы. Он чувствовал, где их тела были влажными, скользящими друг по другу, месиво трения и плавного скольжения. Он прижал руку к горлу Гарри, наблюдая, как тот вздыхает от удовольствия, когда надавливает, ожидая, пока Гарри не задрожит, прежде чем позволить ему снова дышать. — Я так рад, что мы не кузены, — выдохнул Гарри, смеясь, постанывая, когда Том свирепо укусил сосок. — Это не имело бы значения, — пожал плечами Том, смещаясь, чтобы вонзить зубы в мышцу руки Гарри, злобный синяк, которым Том насладится позже. У него не было врождённой заботы или преданности ни к Мраксам, ни к Реддлам, он лишь когда-либо смотрел на Гарри с чем-то, близким к семейной привязанности. И он лишь когда-либо хотел Гарри таким: истекающим удовольствием, доступным для Тома. Он не мог представить, чтобы их общая кровь изменила это. — Я бы всё равно тебя заполучил. — Том, — сказал Гарри, шокированный, хотя продолжал извиваться, продолжал умолять о большем. — Мраксы женили своих детей друг на друге, — заметил Том, протягивая руку, чтобы поймать рот Гарри, выманивая его язык, захватывая его между зубами. — Я бы взял тебя, даже если бы мы были братьями. — Ты ненормальный, — простонал Гарри, вцепившись в руки Тома, когда кончил. — Но я бы позволил тебе. Так что, думаю, мы оба ненормальные. Оба ненормальные: Том с его окровавленными руками, его кровавыми видениями; и Гарри, всё равно желающий его. Когда он кончил, это было вместе с кровью Гарри, стекающей в его рот. Второй семестр принёс неожиданную удачу в виде статьи, опубликованной в «Пророке» на каникулах, под заголовком «Новое поколение героев?». В ней приводились цитаты из показаний каждого из студентов о нападениях в Хогсмиде, с особым вниманием к показаниям Тома. В Министерстве, должно быть, произошла утечка. В частности, признание Тома в том, что он пытался убить Гриндевальда любой ценой, его опыт во время маггловской войны и его личные достижения как студента, старосты и последнего потомка самого Салазара Слизерина, были поданы так, что он представал неким непризнанным героем и будущим Великим Волшебником; журналистка даже зашла так далеко, что заявила: если Дамблдор не собирается снисходить до вмешательства в правление террора Гриндевальда, возможно, это сделает новое поколение волшебников и ведьм. Всё это была, очевидно, чушь, но Том не мог отрицать удовольствия, которое он находил в печатных аплодисментах и выгодном сравнении с самим Дамблдором. Когда он придёт к настоящей власти, решил он, то найдёт эту журналистку и сделает её своим личным менеджером по связям с общественностью. Гарри тоже позабавила статья, не в последнюю очередь потому, что она изображала его как деву в беде Тома, его товарища по детству. — Товарища, — поддразнивал Гарри. — Как будто я не провёл всю ночь со спущенными штанами и твоим членом во рту. — Товарищество принимает разные формы, — задумчиво произнёс Том. — Они же не могли написать в статье о твоей любви к моему члену. Это семейная газета. — «Это семейная газета», — передразнил Гарри чопорный акцент Тома, который тот приобрёл вскоре после Распределения. — А как насчёт твоей любви к моему рту? Они могли бы и это туда вставить. — Это превысило бы лимит слов, — сказал Том. По окончании каникул была заметна реакция как преподавателей, так и студентов. Даже не-слизеринцы прониклись к Тому новым уважением, оказывая ему почтение, какого никогда не было прежде, будь то из-за преданности факультету или общего пренебрежения к его статусу крови. А слизеринцы стали почти бешеными от этого; те, у кого не было семейных связей с нынешним Тёмным Лордом, смотрели на Тома как на своего восходящего короля, который должен привести их к величию. А те, чьи родители поддерживали Гриндевальда — большинство собственных Рыцарей Тома, — восхищались этим внезапным привкусом подросткового бунта, уверенные, что их Тёмный Лорд выиграет битву. Обе стороны, казалось, были уверены, что битва будет, ожидали, что Том поведёт атаку, несмотря на его возраст. Это было, возможно, самое близкое, к чему он когда-либо приближался к вкусу подлинного уважения, настоящей власти, которой он так долго жаждал. Он понимал, как столь многие Министры и военные чиновники сходили с ума от этого; наблюдать, как волны студентов стараются угодить ему, подчиниться, было очень затягивающим вкусом. Гарри дразнил его и за это. — Как поживает мой любимый Великий Волшебник сегодня? — усмехнулся он, взмахом руки отправив Розье на другую скамью, чтобы занять его место. — Я знаю, что ты делаешь, — сказал Том, следя за тем, чтобы его мягкий тон не дрогнул. Гарри знал, что ему нравится видеть, как он творит магию без палочки и слов, так же легко, как и сам Том. Ему нравилось видеть, как Гарри дуэлирует и летает; он хотел бы, чтобы его постоянно окутывала магия. Он хотел бы физически коснуться ядра Гарри; он был уверен, что оно горит горячо, как центр земли. — Это не значит, что это не работает, — ухмыльнулся Гарри, прижимаясь так близко, как только мог, на публике. — Не позволяй этой статье натолкнуть тебя на идеи. Никаких дуэлей с Тёмными Волшебниками до выпуска. Или я действительно провалю свои СОВ. — Значит, теперь ты будешь указывать мне, что делать? — протянул Том, позабавленный румянцем Гарри и оскалом подслушивающего Эйвери. Гарри задумчиво хмыкнул, а затем опустил голову, обнажая искусанное горло, глядя на Тома сквозь ресницы. — Пожалуйста, мой лорд? Он никогда не был бы настолько вокально покорным на языке, который другие слизеринцы могли бы понять, но это не имело значения. У Тома всё равно текли слюнки. — Бесстыдник, — пробормотал он. — Ешь свой завтрак. — Это не «да», — проворчал Гарри, ковыряясь в картошке. — Подожди, по крайней мере, пока не сможешь умереть. — Я и собираюсь, — сказал Том, наблюдая, как Гарри погружается в облегчение. В самом деле, ему следовало бы знать Тома лучше. Том никогда не ввязывался в драку, в которой не был уверен, что победит. Наложение Убивающего проклятия в Хогсмиде было результатом бездумной ярости, как и контузионная волна, убившая тринадцать других. На этот раз это сработало в его пользу, но он не повторит ту же ошибку дважды. По мере того как земли замка оттаивали весной, оттаивали и пожилые Реддлы по отношению к Тому. Они отправили письмо через маггловскую почту, что было крайне неэффективно, а потому оно дошло до него лишь много недель спустя. Они предлагали принять его в поместье на следующих школьных каникулах, желая познакомиться с внуком, о котором только что узнали, последним остатком их недавно умершего сына. — Ты примешь их приглашение? — спросил Гарри, морща нос при этой мысли. Он не хотел, чтобы Том испытал даже малейшее оскорбление, которое, он был уверен, они непременно нанесут, прямо заявляя: «Они белые и старые деньги, Том, они гарантированно будут отвратительными». Том был так же доволен письмом, как Гарри — нерешителен. Ему было плевать, отвратительны ли его бабушка с дедушкой; по меркам многих людей, Том был отвратителен, и ему тоже было на это наплевать. Важно было то, что они, как и сказал Гарри, старые деньги. Связи Гарри как бастарда Поттеров были полезны, но Том хотел собственного наследства, хотел окутать Гарри роскошью, которую благотворительность его братьев не могла им позволить. — Они пожилые, а пожилые магглы умирают, если ветер подует слишком сильно, — сказал Том. — Я проведу год или два, самое большее, втираясь к ним в доверие, и унаследую всё, когда их не станет. Том изучал Гарри, развалившегося на его кровати, в то время как отражение озера рисовало волны на его животе. — В честь этого я куплю тебе шёлковые мантии. Он покраснел так красиво, так легко. — Мне не нужны шёлковые мантии. — И, возможно, шёлковый шарф, чтобы задушить тебя, — задумчиво добавил Том. — Ладно, — кашлянул Гарри, всё ещё взволнованный, возвращая письмо Тому. — Ты сегодня со своими миньонами? — Сегодня собрание, да, — усмехнулся Том. Последнее перед летом, и у него были на него большие планы. — Это будет что-то вроде посвящения. Я хотел бы, чтобы ты пришёл. Он пытался вовлекать Гарри в дела Рыцарей Вальпургиевой ночи чаще. На самом деле он не хотел, чтобы Гарри был Рыцарем, чему способствовало и то, что Гарри сам этого не хотел. Но для Рыцарей было полезно видеть Гарри как неотъемлемую фигуру, кого-то, кому им придётся научиться уважать или, по крайней мере, не антагонизировать. Гарри будет рядом с Томом вечно; его Рыцари должны привыкнуть к нему. Гарри был не очень полезен на фронте антагонизации, но Тому было полезно видеть, как он рычит время от времени. — Ладно, — вздохнул Гарри, смиряясь. Он бросил на Тома горячий взгляд. — Но потом ты мне это компенсируешь. Том нанёс последние штрихи на своё эссе по Трансфигурации — безупречную работу, которая не снискает ему похвалы Дамблдора, — и задумался. Он приказал своим Рыцарям покинуть комнату до вечера. У них было ещё несколько часов. — Я могу компенсировать это тебе сейчас. У Гарри всегда был особый взгляд, когда он знал, что Том собирается его поцеловать: будто он таял в луже тёплой жидкости, довольный тем, что вот-вот получит всё, чего когда-либо хотел. Это было лестно; Том никогда не видел смысла в поцелуях, до Гарри. Секс, полагал он, по крайней мере, давал что-то вроде физической разрядки, хотя он всегда считал, что грязь и неудобство поиска партнёра не стоят хлопот. И, конечно, был вопрос продолжения рода. Но что мог дать поцелуй, кроме потери времени и, должно быть, отвратительного обмена слюной? Затем Том обнаружил, что ему недостаточно видеть Гарри, слышать его, обонять его запах, прикасаться к нему. Ему нужно было чувствовать его всеми органами чувств, ртом наносить на карту множество достопримечательностей. И Гарри любил целоваться с достойной похвалы свободой, особенно довольный, когда Том проводил языком по его языку. Он заскулил, обделённый, когда Том отстранился, замычав от веселья, когда Том снял с него очки — новую, более изысканную пару — и отправил их на стол, вне досягаемости Гарри. — Они тебе не нужны, — сказал Том. — Ты увидишь то, что я захочу, чтобы ты увидел. Будешь двигаться туда, куда я тебя направлю. — Да, — выдохнул Гарри. — Хорошо. Как ты хочешь меня? — Я же сказал, что компенсирую тебе это, — усмехнулся Том, проводя ногтями по животу Гарри, оставляя бледные линии на своём пути. Гарри никогда не пытался просто взять то, что хотел, даже когда Том предлагал, всегда ждал указаний, стремясь угодить, получая собственное удовольствие от этого. — Согни колени. Ты же спортсмен? Ты можешь лучше. Или мне заставить тебя? При широко раскрытых глазах Гарри, его прерывистом вздохе Том улыбнулся. Он взялся за левое бедро, сильно сжал и медленно поднял его, пока колено Гарри не прижалось к его рёбрам. Затем проделал то же самое с правым. — Держи их так. Он уставился на картину, которую представлял собой Гарри, — как препарированное животное, готовое к вскрытию. Он провёл лёгкими пальцами между его ягодиц, вверх, прежде чем взять его мошонку в руку, сжимая, пока Гарри не заскулил. — Не двигайся, — прошептал он, наклоняясь, чтобы лизнуть головку члена Гарри, анализируя вкус и текстуру. Горько и совсем не приятно, но терпимо в обмен на звуки, которые это вызывало. Отчаянное напряжение Гарри, изо всех сил старавшегося не двигаться, было по-своему приятным, как и его идиотский лепет всякий раз, когда Том трахал его. Вот оно, сейчас. — О Боже, Иисус, Том, я люблю тебя, я люблю тебя, Мерлин... Казалось, он любил Тома даже больше обычного, когда его доводили до оргазма. Том широко провёл языком по нижней стороне члена Гарри, а затем переместился, чтобы укусить его мошонку — не настолько глубоко, чтобы проколоть, но и не нежно — гадая, не начнёт ли Гарри скоро плакать. Он начал, и Том улыбнулся в его плоть, повернулся, чтобы вжать синяк во внутреннюю поверхность бедра Гарри, где он мог комфортно причинять боль, кусая, пока не убедился, что кожа почернеет. Затем он сел, потянув Гарри за бёдра, закинув их на свои, наклоняясь, чтобы снова поцеловать его, проглатывая его мучительные вздохи, его истерический стон, когда член Тома скользнул позади него, касаясь его отверстия. — Ты можешь, — предложил Гарри, его разум был пуст, кроме удовольствия, которое Том давал ему. — Пожалуйста, я хочу этого. — Не войдёт, — сказал Том, скрипя зубами от импульса. Гарри творил самые ужасные вещи с самообладанием Тома, истончая его с каждым звуком боли, с каждым взглядом, полным желания. — Мне не хочется растягивать тебя. — Тогда только кончик, — умолял Гарри. — Достаточно, чтобы было больно. Не притворяйся, что ты этого не хочешь. — Не притворяюсь, — Том взял себя в руку, вводя лишь кончик, а затем, при сдавленном вздохе Гарри, немного глубже. — Ты примешь меня насухо, — решил он. — Ты примешь. Для меня. Они не делали этого так с самой зимы; расписание квиддича Гарри не прощало боли, а терпение Тома не было рассчитано на долгую подготовку. Были заклинания, но они притупляли ощущения. Он никогда не брал Гарри без смазки. Ему следовало бы. — Боже, — выдохнул Гарри, смеясь сквозь слёзы, сквозь мучительное блаженство. — Всё, что угодно. Всё, что ты хочешь. Чёрт, Том. — Я хочу, чтобы ты кончил так, — сказал Том, проводя пальцем по сухой, воспалённой коже там, где они соединялись; тело Гарри дрожало, сжималось снова и снова, как горло, пытающееся проглотить. — Теперь ты можешь двигаться. Гарри рванулся вверх, рыдая в рот Тома, бёдра дико толкались вверх, без стратегии, только желание большего, всего его. — Хочу тебя внутри, — простонал он, пальцы вонзились, как лопаты в землю, в спину Тома. — Я внутри тебя. — Нет, — прошептал Гарри, моргая сквозь слёзы, вызванные крайностью. — Хочу тебя под своей кожей. В своих костях. — Гарри, — выдохнул Том, замирая, видя, как он это делает. Модифицированное режущее заклинание, более контролируемое, кровоостанавливающие чары, чтобы он не истёк кровью слишком быстро. Том отодвигает слои кожи, жира, мышц, нежно целуя каждый орган, удаляя их, освобождая место для себя. Глаза Гарри сияли, изумрудный огонь. — Я знаю, — выдохнул он. — Я знаю. Он кончил, как и просил Том, притягивая его лицо в изгиб своей шеи, безмолвная мольба. Однажды Том оставит там шрам, возможно, своё имя, чтобы все видели и знали, кому принадлежит Гарри. Пока сойдёт и укус. Гарри вздохнул, довольный, когда Том излился в него, проводя ленивыми руками по позвоночнику Тома, наслаждаясь вмятинами, оставленными его пальцами. — Не залечивай боль, — сказал Том, бессловесно убирая беспорядок, пока их кожа не стала сухой. — У меня завтра матч, — сказал Гарри, покусывая губу, раздираемый между тем, чего он хотел, и тем, что было лучше для его команды. Тому было плевать, получат ли гриффиндорцы больше рубинов в свои песочные часы. Он вытащил губу Гарри из его зубов, сжимая её, пока тот не заёрзал. — Тогда ты будешь играть с болью. Не так ли? — Конечно, — сказал Гарри, будто приносил великую жертву для Тома, а не просто делал то, чего они оба хотели. — Я бы и без рук побил ловца Слизерина, в любом случае. — И как бы ты поймал мяч? — Снитч, — закатил глаза Гарри, а затем захлопал ресницами. — Ртом. Он очень талантливый. — Это уж точно, — позволил Том, всовывая большой палец в этот самый рот. — Не проклинай Эйвери сегодня вечером. У меня на него планы. Гарри, терявший себя в удовольствии от пальца Тома, нахмурился, выплёвывая его, как жвачку. — Я не буду, пока он сам не напросится. Он невежда в крайней степени. Они все такие. — Блэки оказались полезны, — бесстрастно сказал Том. Он не проявлял фаворитизма среди своих Рыцарей, полагаясь на то, что каждый из них будет стремиться к его расположению, чтобы нейтрализовать любую угрозу мятежа. Единственный, кому Том открыто благоволил, был Гарри, а Гарри не был Рыцарем, так что надежды на замену не было. — Вальбурга, в частности, весьма искусна в вынюхивании любовных зелий, подмешанных в мою еду. — Кто-то пытался подмешать тебе любовное зелье? — нахмурился Гарри. — Ты мне не говорил. — Люди пытаются с третьего курса. Это несущественно; зелье всегда перехватывали, и даже если бы нет, я сомневаюсь, что кто-то из них смог бы правильно его сварить. Единственные двое, кто смогли, — это мы, да и ты — только потому, что большую часть работы сделал я. — Я всё равно хочу знать, — Гарри подвинулся ближе, прижимаясь под подбородок Тома. — Это ужасно. — Это Слизерин, — пожал плечами Том. — Даже с моей маггловской кровью, тот факт, что я потомок Салазара, делает меня хорошей партией для большинства чистокровных девушек без помолвки. Вторые дочери и тому подобное, а также те, у кого уже есть сомнительные члены семьи. Тётя, вышедшая замуж за полукровку, например. — Я так сильно ненавижу твой грёбаный факультет, — проворчал Гарри. — Мне просто стоит отсосать тебе посреди Большого зала и покончить с этим. Том улыбнулся, довольный жадностью Гарри, его эгоизмом, когда дело касалось внимания Тома, его территориальной стороной, всегда готовой доказать, что он и только он владеет привязанностью Тома. — Стоит подумать. Брак с чистокровной семьёй, обладающей и богатством, и связями. С наследницей, возможно. Конечно, я бы сохранил нашу маленькую договорённость. — «Маленькую договорённость»? — возмутился Гарри, пока не отстранился и не увидел ухмылку Тома. — Ты ужасен. — Да, — согласился Том, всё ещё ухмыляясь, кусая изгиб щеки Гарри. — Ты всё равно меня любишь. — Люблю, — вздохнул Гарри. — Мне обязательно надевать ещё одну глупую мантию сегодня вечером? — Только за это я одену тебя в эту мантию и больше ни во что, — мягко сказал Том. — Это традиционные церемониальные мантии — постарайся запомнить, что ты волшебник, Гарри. Новые рекруты обменялись удивлёнными взглядами, когда Гарри последовал за Томом в гостиную, хотя внутренний круг выглядел либо просто смирившимся — в случае Малфоя и Малсибера, безразличным — в случае Нотта и Блэков, или тихо кипящим — в случае Эйвери. Том был доволен, когда дюжина слизеринцев, доказавших, что они если не заметно умны или талантливы, то, по крайней мере, хорошо следуют указаниям, попросили присоединиться к Рыцарям. Несколько из них были девушками, к удовольствию Тома — и Вальбурги. Каждая из них, без сомнения, будет выдана замуж за мужчин с какой-либо должностью в Министерстве, и Том подозревал, что домохозяйки окажутся хорошими шпионками. Они следовали за Томом в том, что, как он полагал, было их согласованной иерархией: сначала изначальные Рыцари, затем Вальбурга и Альфард, а потом новейшие рекруты. Гарри, как всегда, не обращал ни малейшего внимания на иерархию Рыцарей и шёл в ногу с Томом. Том понял, когда тот осознал, куда они направляются; выражение его лица было смесью восторга и сдержанной настороженности. — Но это же женский туалет, — сказал Альфард, и Том бросил на Гарри презрительный взгляд. — Может, нам стоит сначала проверить, есть ли там кто-нибудь? — предложила Гринграсс. — Тогда мы сможем сказать вам, если путь свободен. — Нет необходимости, — холодно сказал Том, шипя в туалет, — привычка, возникшая после инцидента с Миртл Уоррен. Раздался металлический ответ. — Он пуст. Гарри закатил глаза на драматизм, не имея уважения к необходимой театральности. Но он никогда не мог полностью скрыть свою радость, посещая Тайную комнату, наслаждаясь её секретностью, приключением, мыслью увидеть василиску. Он стащил тренировочную метлу, чтобы хранить её там, чесать ею между её чешуйками. Рыцари с изумлением наблюдали, как раковина раздвигалась. Они смотрели на туннель, и выражения их лиц варьировались от испуганных до голодных. Том встал перед входом. — Боюсь, входить в Тайную комнату полностью безопасно только для меня, — объяснил он и, когда Гарри многозначительно откашлялся, добавил: — И для моего Избранного, когда он меня сопровождает. Но я подумал, что вам, возможно, будет интересно увидеть наследие, к которому вы решили присоединиться. Наклонившись в туннель, Том позвал василиску. — Закрой глаза и поднимайся сюда. Не выходи из туннеля полностью. — Ещё олень? — спросила василиска. — Гарри там? Присутствие Гарри стало означать оленину. — Гарри здесь, — подтвердил Том, и Гарри бросил на него раздражённый взгляд, вероятно, расстроенный предстоящим разочарованием василиски. Ладно, если Гарри так заботится о том, чтобы кормить существо, которому для жизни не нужна еда, он может совершить обратную поездку. — Он принесёт тебе оленя позже. — Засранец, — пробормотал Гарри себе под нос. Звук движения василиски достиг туалета раньше, чем она сама; эхо чешуи о камень становилось всё громче с каждой секундой. — Что это? — спросила Гринграсс, прежде чем Вальбурга, сжимающая свою мантию, зашикала на неё. Наконец, василиска явилась во всей красе, ослепив себя, пробуя воздух на вкус, чтобы видеть; сперва поприветствовав Тома своим обычным поклоном, она затем повернулась, чтобы прижать рогатую морду к Гарри, который рассмеялся. Достойно похвалы, никто из Рыцарей не закричал, даже девушки, хотя все они выглядели по-разному испуганными, за исключением Эйвери, который смотрел, как нищий, прижавшийся лицом к витрине. — Ты принёс оленя, — сказала василиска, звуча довольной, высовывая язык в сторону Малфоя, который мужественно не вздрогнул. — Их нельзя есть, — сказал Том, игнорируя её разочарованный звук. — Но есть один, которого можно напугать. — Я умею пугать, — сказала василиска. — Я очень страшная. — По команде Гарри, — сказал Том, поворачиваясь к нему, наблюдая, как Гарри наполняется радостью от этого дара. — Налево, — сказал ей Гарри, игнорируя шок новых рекрутов от его парселтанга. Когда василиска повернулась к Эйвери, дрожащему от эйфории от её близости, Гарри послал ему злую усмешку. — Сейчас. Шипение василиски было скорее громовым рёвом, сотрясшим всё крыло замка. Её пасть была достаточно широкой, чтобы проглотить человека целиком, клыки — длиной с предплечье. Эйвери был истинным последователем, настоящим верующим, который бросился бы в глотку василиски, если бы Том ему приказал. Но вся эта вера не остановила физическую реакцию его тела: слёзы хлынули, а лужа мочи собралась под его мантией. — Достаточно, — сказал Том, и василиска отступила, закрыв пасть, с безмятежным видом. — Ты хорошо справилась. Гарри принесёт тебе награду. — Гесси, если бы я знал, что мы придём, я бы принёс тебе что-нибудь, честно, — сказал ей Гарри. Василиска встряхнула чешуёй и начала свой медленный обратный спуск в туннель. — Если ты не принесёшь, я просто съем тебя. Том закрыл Тайную комнату и повернулся к Эйвери, который всё ещё стоял на месте, несмотря на свой позор; его гордость не позволяла ему меньшего. Том наслаждался его мукой, но он не собирался сеять семена горечи в своих Рыцарях. Эйвери был предан с момента формирования группы, хоть и глуп. — Ты хорошо справился, Эйвери. Эйвери, возможно, невольно, ахнул. Том не раздавал комплиментов. Он не видел нужды хвалить людей за выполнение того, что они должны делать. Том наблюдал, как стыд тает в самодовольстве, горечь — в экстазе. Теперь, когда он будет вспоминать эту ночь, это будет не с горечью при мысли о его пытке. Это будет с радостью при мысли о расположении Тома, которое он так высоко ценил. Но он также запомнит, кто отдал команду василиске. — Теперь вы видели один из величайших секретов Слизерина, — объявил Том, обращаясь к группе в целом. — Василиска охраняет эту Тайную комнату уже тысячу лет, и я первый из его рода, кто её обнаружил. Она подчиняется каждой моей команде, как вы все видели, потому что я единственный Наследник. Но вы также видели её привязанность к Гарри. Он протянул руку и вытащил медальон из укрытия, позволяя ему сиять на груди Гарри; изумрудный змей не оставлял места для недопонимания среди группы слизеринцев. Он изучил каждого из своих Рыцарей по очереди. — Я знаю, среди вас были вопросы на этот счёт. Я не буду на них отвечать, потому что это всё доказательство, которое вам нужно. Оскорбление Гарри — это оскорбление меня. Оскорбление Слизерина. Я не буду повторяться, — тихо сказал он, позволяя своим словам лечь на них, как меч, висящий над их головами. — Продолжайте выполнять свои обязанности летом. Я ожидаю, что меня будут держать в курсе. Приняв это как знак окончания, Рыцари склонили головы и вышли из туалета, обсуждая прошедшую ночь приглушённым, восторженным шёпотом. Том вздохнул и с отвращением удалил лужу Эйвери заклинанием. — К чему это было? — спросил Гарри, прислонившись бедром к раковине. — Они и так знают, что я твой... ну, что бы ты там ни придумал, чтобы они не узнали, что ты не единственный Змееуст со времён самого Слизерина. Том скривился от нелепого прозвища. — Я ничего не придумывал. Ты мой Избранный. Считается, что парселтанг передаётся по наследству, на нём говорят только те, в ком течёт кровь Слизерина, которой у тебя нет. Но есть записи, хотя все они в лучшем случае анекдотичны, о нескольких Змееустах, чьи супруги, не имеющие крови Слизерина, внезапно обретали эту способность. — Но я мог говорить на нём ещё до того, как мы подружились, — заметил Гарри, будто это что-то меняло. — Это не имеет значения, — пожал плечами Том. — Я всегда собирался выбрать тебя. Ты был моим с самого рождения. Гарри уставился на него, а затем медленно двинулся вперёд, пока носки их ботинок не соприкоснулись. — Для того, кто не верит в любовь, ты чрезвычайно романтичен. Том закатил глаза. — Это не романтика, это логика. У тебя нет крови Слизерина, следовательно, ты говоришь на парселтанге из-за моей. — Конечно, — сказал Гарри, сдерживая улыбку. — Я тоже тебя люблю. И всю эту логическую ерунду. Но я имел в виду, зачем устраивать всё это представление из-за того, что они и так знают? — Есть разница между знанием и принятием. Некоторые из них планировали испортить твою метлу во время завтрашнего матча. — Дай угадаю, — нахмурился Гарри. — Эйвери. — И другие. Вальбурга услышала, как они планируют, и пришла прямо ко мне. — Удивлён, что она вообще что-то сказала, — задумчиво произнёс Гарри. — Она ненавидит магглорождённых студентов больше всех. — Включая меня, — усмехнулся Том. — Поначалу, по крайней мере. Подозреваю, что поначалу она хотела присоединиться к Рыцарям только ради возможности проводить время с Орионом. Но потом ей понравилось, и теперь она неизменно предана. Она стала чем-то вроде фанатички после первого же инцидента с Амортенцией, который она смогла распознать за секунды, имея склонность к этому зелью, ведь её мать была одной из самых известных зельеваров любовных зелий всех времён. Том не раз задавался вопросом, не у Ирмы ли Блэк Меропа брала свои запасы. — Следовало бы сказать им не беспокоиться о метле, — весело заметил Гарри. — Ты только что испортил меня своим членом, вместо этого. — Я мог бы, — прошептал Том, прижимая Гарри к раковине, поднимая его на край, вжимаясь в раздвинутые бёдра, когда отправлял их мантии на пол. — Я мог бы взять тебя прямо там, посреди поля, чтобы все видели. — Тебе не следует так с ними обращаться, — сказал Гарри, даже когда его дыхание стало прерывистым. Он кивнул на их скомканные мантии. — Ты разве не знаешь, что это традиционные церемониальные мантии? Он насмешливо цокнул языком. — Имей уважение. — Я сделаю так, что тебе будет невозможно сидеть, не плача, — решил Том. — Когда ты будешь одеваться в раздевалке, моя сперма всё ещё будет вытекать из тебя. Гарри обхватил своими сильными икрами ноги Тома сзади, притягивая его ближе, прижимая ухмылку к его губам. — Обещания, обещания.