Сладко и почетно умереть за родину

В первый день лета Том вернулся в поместье Реддлов. Его дедушка и бабушка были чрезмерно вежливы, прислуга прислуживала ему с подобающей серьёзностью. Пожилые мистер и миссис Реддл явно не знали, как это — внезапно обзавестись внуком, но, всё ещё скорбя о внезапной потере своего сына, были ему рады; лицо и имя Тома делали для них больше, чем его безупречные манеры. Они были рады услышать о его успехах в школе-интернате в Шотландии, ещё более рады узнать о его стажировке в правительстве. Умный, талантливый мальчик, думали они про себя, возвышающийся над неподобающим происхождением, доставшимся ему от матери. Тома это забавляло: волшебники считали его кровь худшей по отцу, магглы — по матери. Не считая магии, все они были одним и тем же глупым видом зверей. Когда они узнали, что он снимает квартиру на лето, они настояли, чтобы он воспользовался гостевым домом на территории. Том обдумал просьбу; это, безусловно, было бы лучше, чем квартирка размером с почтовую марку, которую им с Гарри удалось найти. К тому же дом стоял отдельно от главного здания, и в нём имелся камин, который можно было бы подключить к каминной сети, что сделало бы путешествие в Косой переулок достаточно лёгким. — Я не могу оставить Гарри, — отказался он, напоминая им о мальчике, с которым подружился в приюте, о своей единственной семье за те долгие годы, что они оставили его прозябать в одиночестве. — Можно ему тоже прийти? Пожилая пара переглянулась, после чего мистер Реддл, считая себя очень щедрым, сказал: — Конечно. Они ничего не знали о чистоте крови Гарри, да им было бы всё равно, если бы и знали, но его маггловская кровь ничего не значила для них по сравнению с цветом его кожи. Они не были настолько дурно воспитаны, чтобы выгнать Гарри с порога, хотя при встрече с ним заметно похолодели. Гарри, который годами учился распознавать эту тонкую ненависть и никогда не особенно заботился о том, чтобы скрывать собственные чувства в ответ, отреагировал с той же холодностью. — Я могу просто остаться в Кноткерн-Элли, — проворчал он, даже когда тоскливо разглядывал роскошные гостевые апартаменты, в которых его не особенно ждали. — Ты можешь навещать меня там. — Ничего подобного ты не сделаешь, — сказал Том, уже размещая вещи Гарри рядом со своими. — Ты сталкиваешься с этим далеко не в первый раз. Хотя миссис Коул и надзирательница в приюте Вула на удивление спокойно восприняли появление темнокожего ребёнка на их пороге, другие сироты и случайные разнорабочие, медсёстры и соседние лавочники были не столь терпимы. В глазах Гарри вспыхнула настоящая злость, когда он посмотрел на него. — Это не значит, что я хочу переживать это снова, целое лето! Забудь, ты не поймёшь. — Нет, — согласился Том. Он мог интеллектуально понять существование маггловского расового превосходства. Но он никогда не испытает его на себе, и это никогда не будет иметь для него смысла. Он никогда не понимал, почему это так волнует Гарри; несомненно, Гарри знал, что он лучше всех них, независимо от цвета кожи. Это было всё равно что подвергаться ненависти со стороны жуков. Едва ли это имело значение. — Они магглы, просто наложи на них Империус, если тебя это так беспокоит. — Я сказал, забудь, — огрызнулся Гарри и исчез, чтобы дуться в одиночестве. Том подавил собственное раздражение на драматизм Гарри и пошёл сам накладывать Империус на своих бабушку и дедушку. — Вам нравится Гарри, — сказал он им, потому что Гарри нравилось, когда его любили. — Вы хотите, чтобы он чувствовал себя здесь комфортно. Вы будете обращаться с ним как со своим вторым внуком. Гарри хмурился, пока Том заставлял его сопровождать себя на ужин в главный дом, и хмурился ещё больше, когда мистер и миссис Реддл засуетились вокруг него, так отчаянно желая обеспечить его счастье, что даже не притронулись к еде. В их постели Том воздержался от того, чтобы прижать его к себе, как ему того хотелось; он желал, чтобы Гарри искал утешения, хотел, чтобы тот умолял, прежде чем Том сдастся и прикоснётся к нему. Он всё ещё был раздражён более ранним отказом Гарри видеть правду, тем, что тот позволил своему настроению испортиться из-за такой нелепости, как глупость магглов. Том не часто сталкивался с настоящим гневом Гарри, а когда сталкивался, то это всегда было из-за чего-то, что он сказал или сделал, а не из-за чего-то столь банального. — Нельзя просто взять и стереть расизм Империусом, — сказал Гарри, моргая, глядя в высокий потолок. — Можно. Я могу создать целый отдел в Министерстве, посвящённый именно этому. Мы могли бы, по крайней мере, избавить от этого Британию. — Но тебе всё равно, — вздохнул Гарри, сдаваясь, придвигаясь ближе. Том, довольный, притянул его к себе. — Мне всё равно. С какой стати королю заботиться о мнении крестьян? — Я не король, — возразил Гарри, впиваясь зубами в челюсть Тома, посасывая кожу с довольным гудением. — Будешь. Ты слишком благороден, чтобы короновать себя сам, так что я сделаю это за тебя. Стажировка в Министерстве была лишь немногим менее скучной, чем работа Тома у «Борджина и Бёркса», но внезапным доступом к тамошним ресурсам он пользовался в полной мере. Когда он не отправлял файлы в различные отделы или не бегал за чаем, он налаживал связи. Другие секретари и стажёры были самыми лёгкими целями; как хорошо знал Том, их начальники редко замечали, когда они слушают или даже присутствуют в комнате. И никто, казалось, не задумывался о том, чтобы делиться секретной информацией, если это принимало форму сплетен в комнате отдыха. К тому времени, когда Чарлус Поттер зашёл к Тому во время обеда, якобы чтобы узнать, как у него дела после первого месяца работы, Том знал даже больше, чем ожидал, о натянутых нервах Модификаторов Памяти, измотанных выходками Гриндевальда. О Волшебной войне, как её называли, которая в основном разрывала континент на части, но обязательно снова поднимет голову в Британии, когда Гриндевальд захочет подразнить своего старого соперника. Министр Спенсер-Мун, по-видимому, почти достиг своего предела. — Я многому учусь, — улыбнулся Том брату Гарри, позволяя ему испытать гордость от того, что он оказал добрую услугу сироте. В некотором смысле так оно и было. Том, без сомнения, в конце концов проложил бы себе путь на аналогичную должность, но Поттер, несомненно, сэкономил ему время. — Ты смышлёный парень, — добродушно сказал Поттер. — Я уверен, что так и есть! Только не пытайся занять моё место, когда выпустишься, — рассмеялся он. Том тоже рассмеялся — обезоруживающе, легко и воздушно. Он не будет претендовать на место Чарлуса Поттера в Д.М.Л.П. У него не было интереса защищать святость волшебных законов. Создавать их — да. Лепить закон так, как он считает нужным, чтобы он отражал то, что необходимо, а не то, что является чьим-то смутным понятием о правильном и неправильном. Он не согласится ни на что меньшее, чем пост Министра Магии. — Принёс тебе булочки, — весело сказал Гарри, призывая стул к крошечному столу Тома. — Габби их испекла, так что ты знаешь, что они хорошие. Хотя Гарри всё ещё не полностью оттаял по отношению к дедушке и бабушке Тома — разрываясь между желанием быть добрым к их любезным маскам и воспоминанием о том, насколько недобры они были под паутиной магии Тома, — он подружился с большинством прислуги, включая Габриэль, французского повара, которая проявляла материнскую опеку к Гарри, чьи собственные сыновья ушли воевать с нацистами и, вероятно, погибли где-нибудь в окопах. — Я до сих пор не понимаю, как у них всегда есть сахар, — сказал Гарри, набрасываясь на свою булочку. — Такое чувство, что карточная система их вообще не касается. — Так обычно и бывает с чрезвычайно богатыми, — сказал Том. — Ты действительно приехал в город только для того, чтобы принести мне закуску? Тебе настолько скучно? У меня работа. — Я скучал по тебе, — пожал плечами Гарри, бесстыдно, и Том наложил Темпус. — Пятнадцать минут, — разрешил он, создавая немного масла. Беспалочковая магия не была для него большим трудом, но всё лето он наслаждался использованием палочки вне Хогвартса; его должность в Министерстве временно отменяла ограничение для несовершеннолетних. Как бы отвратительно это ни было — снова жить в стране магглов, было что-то особенное в том, чтобы находиться в Литтл-Хэнглтоне, который, казалось, остался относительно не тронутым войной. Он не находился достаточно близко ни к каким заводам или побережьям, чтобы стать целью для немцев, и был слишком маленьким и малоизвестным, чтобы его атаковал Гриндевальд. К тому же здесь было хорошо поддерживаемое великолепие самого поместья Реддлов; Том, безусловно, не презирал возможность жить там по-настоящему вместе с Гарри, как только они избавятся от магглов. Каждая чистокровная семья с каким-либо реальным статусом, казалось, имела загородное поместье, а некоторые — и не одно. В ночь шестнадцатилетия Гарри мистер Реддл настоял, чтобы мальчики спустились в единственный деревенский паб «Одинокая свеча». — Деревенские — простые люди, с простыми вкусами, и не стоит слишком много общаться с ними. Но я помню себя в вашем возрасте: ничто не сравнится со свежей пинтой! — он выдавил смех, хлопнув Гарри по плечу. — Только смотрите не окажитесь в постели какой-нибудь женщины, вот где начинаются проблемы. Но ах, я не буду вам рассказывать, как быть молодыми. Идите, будьте свободны! Том пробовал различные виды алкоголя — вино, херес, шампанское — на вечеринках Слизнорта и не находил ни один из них по своему вкусу. Они были либо слишком сухими, либо слишком сладкими, и ему не нравилось, как они притупляют его восприятие. Гарри, теперь с сомнением глядящий на пинту в своей руке, казалось, разделял нерешительность Тома. — Я пил огневиски раньше, — сказал Гарри, морща нос. — Это было намного лучше. А это похоже на прокисшую воду. — Тебе нравится огневиски? — спросил Том. Он не мог представить почему. — Мне нравится, как оно обжигает, — усмехнулся Гарри. — Эй! Каждому из них потребовалось мгновение, чтобы понять, что, во-первых, мужчина говорил на парселтанге, а во-вторых, он обращался к ним. Морфин Мракс опасно навис над своим табуретом всего в нескольких футах от Тома. Он ещё не смотрел на лицо Тома с узнаванием, сосредоточившись исключительно на кольце Мраксов, поблескивающем на левой руке Тома. — Вор! — закричал Морфин, но трактирщица хлестнула его полотенцем. — Ах, Мракс, ради всего святого. Ты что, выпивку не держишь? Я перестану тебя обслуживать, я серьёзно! — Она повернулась к Тому и Гарри с виноватым выражением лица. — Извините, парни, он местный пьяница. Теряет рассудок в стакане, вечно так шипит. — Всё в порядке, — мягко сказал Том, наблюдая, как Морфин пытается и не может удержаться на стойке, изрыгая проклятия на змеином языке. Том подумал, не потерял ли он способность говорить по-английски вообще; его и без того жалкий разум был слишком раздроблен временем, проведённым с дементорами. Когда трактирщица выполнила свою угрозу и перестала его обслуживать, Морфин в гневе вывалился в ночь, по-видимому, забыв о кольце, украденном Томом. Том подумал было последовать за ним и закончить то, что должен был сделать зимой. Но Гарри выглядел безмятежным, раскрасневшимся от летней ночи и алкоголя, наслаждаясь собой, пока вёл бессмысленные маггловские диалоги. И теперь, когда они жили близко к деревне, у Тома будет достаточно времени, чтобы разобраться со своим заблудшим дядей. Он позволит этой ночи остаться ночью Гарри; посчитает это подарком на день рождения. Гарри храбро выпил половину своей пинты, прежде чем подтолкнуть Тома к двери, весело махая на прощание трактирщице и пожилым любителям виски, с которыми подружился, обсуждая гольф, — в который Гарри никогда не играл, но каким-то образом умудрялся поддерживать разговор. Снаружи Гарри взял Тома под руку, умоляюще подняв лицо. Вокруг никого не было, только звёзды, подмигивающие им, вливающие свой свет в глаза Гарри. Том медленно поцеловал его. Щиты Гарри взметнулись с такой силой, что выбили воздух из лёгких Тома, окутывая его как раз в тот момент, когда что-то резко ударило его по затылку. Том в изумлённой тишине уставился — Морфин Мракс, кипящий и сгорбленный от ярости, только что бросил в него камень. Как будто он был ребёнком, а не взрослым волшебником лет сорока. — Вор, — выругался он, поднимая другой камень. — Грязь! Ничтожный, простой грязнокровный педераст! Гарри вырвался из рук Тома, когда Морфин заговорил; его безумные глаза были устремлены только на Тома, только на кольцо, которое Морфин, должно быть, считал потерянным во время беспамятства после выпивки, не замечая Гарри вообще, пока тот не оказался рядом с ним. Гарри не всегда был таким пацифистом. Двое странных мальчиков в опасном районе Лондона, в приюте, полном порывистых детей, ненавидящих всё, чего они не понимали, с незначительным контролем — особенно учитывая склонность Тома к правонарушениям, — драки были неизбежны. И всякий раз, когда Гарри не мог вызвать сильный ветер из ничего, он решал, что его руки справятся. Казалось, он решил, что его руки справятся и на этот раз, бросаясь, как лев, прижимающий добычу к земле. Он ничего не говорил, нанося удары Морфину — сначала кулаками, затем поднимая упавший камень, тот самый, что должен был полететь в голову Тома. Он светился яростью, весь тот адский пёс, которым Том представлял его в детстве, посланный высшей силой, чтобы вершить месть по команде Тома. Он оставил все мысли о Боге и дьяволах позади, зная теперь, что это были лишь маггловские сказки, но теперь он думал, что Гарри мог быть послан ему магией, пониманием принадлежности, вселенной, исправляющей себя, исцеляющей разрыв целого. Он убьёт его, если продолжит ещё немного, Том был уверен. Он отчаянно хотел увидеть это. Но этому не суждено было случиться. Гарри замер, лёгкие вздымались, позволяя окровавленному камню выпасть из руки. Без электричества насилия, чтобы поддерживать его, Гарри выглядел так, будто вот-вот упадёт, и Том подошёл, чтобы поддержать его, изучая то, что осталось от его дяди, — великолепную скульптуру из крови и разорванной плоти. Морфин дышал, хотя и слабо. Ничего не стоило высосать ту малость жизни, что ещё теплилась в его изувеченном теле. Гарри поднял взгляд на Тома: лицо усыпано кровью, руки в ней. Том хотел видеть его омытым в ней, реками красного, стекающими по его коже, когда он стоит, словно творение Боттичелли, «Рождение Венеры» в багровом цвете. — Он не сможет тебя тронуть, — сказал Гарри, будто Тома вообще мог угрожать его жалкий дядя. — Он никогда больше не коснётся тебя. — Сомневаюсь, что он когда-нибудь снова встанет на ноги, — улыбнулся Том, проводя рукой по его тёмным кудрям, разросшимся, как лес, полный шипов. — Идём. Он вёл Гарри за руку через деревню, вверх по холму, вокруг главного дома к их частным апартаментам; Гарри спотыкался следом, как ягнёнок, с яркими и невидящими глазами. Он был таким податливым в этом состоянии. Он сделает всё, что скажет Том, полностью полагаясь на доверие. — Тебе нужно помыться, — сказал ему Том, поворачивая его к ванной. — Ты весь в крови. Это выглядело ещё лучше на свету, оттенок идеально сочетался с кожей Гарри. Том ожидал, что будет вспоминать это зрелище каждый раз, когда Гарри наденет красное. Гарри вцепился в руку Тома, влажную, размазывая кровь по его коже. — Мы должны разделить, — сказал он, почти не умоляя, только прося не прося. — Идёт война. Нельзя тратить ресурсы. Они оба прекрасно знали, что карточная система не касается их здесь, в поместье Реддлов, но ночь пробудила в Томе нехарактерную доброту. Он хотел утолить любую потребность Гарри, вознаградить его за хорошее поведение. — Раздевайся, — прошептал Том, целуя его в щёку. Он пошёл включить душ; вода была теплее, чем ему нравилось, но не такой горячей, как предпочитал Гарри. Компромисс, также необычный для Тома, но всё чаще уступать желаниям Гарри было легко, возвышающе, а не удушающе. Не нося ничего, кроме собственной кожи, всё ещё испачканной, Гарри прижался к спине Тома, и тёплые, влажные поцелуи коснулись его шеи, пока руки Гарри вслепую расстёгивали его рубашку. Том стоял неподвижно и позволил Гарри неуклюже раздеть его, а затем завёл его в ванну. Сам Гарри оказался самым большим препятствием для мытья, отвлекаясь на то, чтобы цепляться за Тома, глубоко целовать его, а затем, когда Тому удалось отстраниться, чтобы они наконец могли помыться, жадно высасывать горячие, нуждающиеся поцелуи вдоль его груди. Том позволил ему пососать своё горло, пока мыл голову Гарри, а затем сжал его шею, заставляя запрокинуть голову для ополаскивания. Он провёл пеной по пятнам крови на щеках Гарри, наблюдая за тёмным веером его ресниц, когда Гарри послушно повернулся, позволяя Тому смыть улики, оплакивая их потерю, даже когда наслаждался Гарри, мягким и тёплым под его руками. — Я люблю тебя, — вздохнул Гарри, падая вперёд, как только стал чистым, зарываясь лицом в ложбинку у шеи Тома. — Никому не позволю причинить тебе боль. Даже тебе самому. — Неужели? — улыбнулся Том, позабавленный настойчивой верой Гарри в то, что Том может каким-то образом причинить себе реальный вред. Эта мысль была нелепа; Том ни разу не рассматривал такую возможность, даже когда верил, что он действительно демон. Гарри запрокинул голову, бросив на Тома серьёзный взгляд. — Это так. — А если я скажу то же самое? — спросил Том, поймав подбородок Гарри, удерживая его на месте. — Если я скажу, что не позволю причинить тебе вред, не позволю тебе когда-либо умереть? Что я причиню вред другим, чтобы предотвратить это? — Вечно драма с тобой, — улыбнулся Гарри, позволяя приподнять себя для поцелуя. — Почему ты так уверен, что смерть разлучит нас, в любом случае? Я просто найду тебя, где бы мы ни оказались. — Мы никуда не пойдём, — сказал Том, хмурясь на него. Он не думал, что Гарри верит во что-то столь хлипкое, как загробная жизнь. — Смерть — это конец. После ничего нет. — О, — тихо сказал Гарри, и в его глазах появилось понимание. — Так вот почему. Что ж, я не уверен, что верю в это. Целый тайный волшебный мир оказался реальным, скрытым от глаз на протяжении веков. Кто знает, нет ли ещё одного? Но это не имеет значения. Когда ты умрёшь... — Я не умру, — сказал Том, сердито глядя на него, когда Гарри ущипнул его. — Если ты умрёшь, — закатил глаза Гарри. — Я просто последую за тобой. Мы будем вместе в любом случае, даже если это будет иначе, чем ты ожидаешь. Вода в конце концов остыла, без магии, чтобы согреть её, и Гарри позволил вытереть себя полотенцем; Том нежно выжал воду из его волос, пропуская их между пальцами, опустившись на колени, чтобы провести махровой тканью по его ногам, ягодицам, его твердеющему члену. Том приподнял бровь при этом, и Гарри покраснел. — Ты голый, — рассмеялся он. — И стоишь на коленях у моих ног. Чего ты ожидал? — Немного дисциплины, — предложил Том. — Мы оба знаем, что у меня её нет. Том задумчиво хмыкнул, наклоняясь вперёд, самодовольный от стона Гарри, когда Том лизнул его член. — Повернись. Руки на стойку. Гарри двинулся без спора, голова упала, когда он заскулил, почувствовав, как Том кусает плоть одной ягодицы — снова и снова, пока она не стала пятнистой от синяков. Затем он провёл языком по складке Гарри, и тот издал звук, будто умирал, поэтому Том сделал это снова. Он не чувствовал ничего, кроме кожи, такой свежевымытой, сухой и чистой. Он провёл ртом по сжатой дырочке Гарри, касаясь сначала зубами, затем языком, вылизывая внутри, преследуя намёк на мускус, удивлённый, что это не было противным. Гарри дрожал под руками Тома, под его неумолимой хваткой на бёдрах, сдерживая отчаянные звуки, что совсем не годилось. Он отстранился, когда Том отодвинулся, как будто преследуя удовольствие от его рта. — Я хочу тебя слышать. — Вся деревня услышит меня, — нервно рассмеялся Гарри. — Пусть слышат, — сказал Том, возвращаясь с целенаправленной, безжалостной атакой, пока Гарри действительно не закричал и не продолжал кричать, рыдая имя Тома, будто его убивали. — Это лучше, чем когда я тебе сосал? — спросил Том. Гарри, конечно, никогда не звучал так разорванно. — Ничто не лучше и не хуже другого, — выдохнул Гарри. — Всё идеально. Всё заставляет меня терять голову. Колени Тома дали о себе знать, поэтому он встал, игнорируя вопль отчаяния Гарри, затащив его в спальню и толкнув лицом вниз на матрас. — Ты кончишь вот так, — решил он, раздвигая бёдра Гарри до дискомфорта, прокладывая путь между ними. — А затем я возьму тебя. Гарри, совершенное создание, сделал так, как ему сказали, — слезливый и безупречный в этом. Его тело было таким безвольным, когда Том встал, он мог бы спать. Его голос был разрушен к тому времени, когда Том вошёл в него, едва способный издавать икающие звуки сонного удовольствия с каждым толчком. Он был тряпкой, выжатой досуха оргазмом, не более чем могилой, в которую Том мог зарыться. Том смотрел, как его семя вытекает после, усердно заталкивая его обратно, не заботясь о нежности; бёдра Гарри пытались двигаться навстречу его пальцам, слабые от удовольствия. — Столько времени мылся, чтобы снова меня испачкать, — выдавил Гарри хриплый смех. — Иди сюда. Том наклонился вперёд, чтобы Гарри мог дотянуться до него, поворачивая лицо для поцелуя, облизывая губы Тома и гудя, словно смакуя вкус. Он улыбнулся. — Лучший день рождения в истории. — Уже за полночь, — заметил Том, проводя рукой по его волосам, всё ещё слегка влажным. — Это уже не твой день рождения. — Заткнись, — сладко сказал Гарри. Ночь была тяжёлой от августовской жары, когда Том проснулся от беспокойного ворочанья Гарри. Его лицо было мучительным во сне, тревожные бормотания срывались с его губ, когда он боролся со своим сном. Том приблизился, пытаясь разобрать слова. — Нет, — всхлипнул Гарри. — Нет, прошу. Волдеморт... Том замер, поражённый холодной волной очарования. Он вспомнил время своей юности, когда был одержим кодами и анаграммами, любым методом, позволяющим сделать его личные записи непостижимыми для других. Это было на первом курсе, когда он был чрезмерно обеспокоен угрозой того, что его вещи могут украсть или обыскать пронырливые соседи по комнате, несмотря на силу его запирающих чар. Это была праздная фантазия, которую он недавно обдумывал, — анаграмма, составленная им в детстве и теперь казавшаяся уместной для использования его Рыцарями, если не для чего-то ещё. Для всего остального мира он останется Томом Марволо Реддлом; слишком много наград и исторической ценности привязано к этому имени, чтобы рисковать его менять. Но среди его последователей, истинно преданных, он мог быть кем-то другим, чем-то другим, предзнаменованием своего истинного наследия. Лорд Волдеморт. Похищение смерти. Или, возможно, полёт от смерти, Том ещё не решил. Он считал себя очень умным, придумав это, будто он всегда был предназначен для бессмертия. Это было прямо в его имени. Но он никогда не упоминал ничего подобного Гарри: сначала потому, что это было детским увлечением, а затем потому, что хотел подождать, пока всё не встанет на свои места, показав ему целое, а не просто ингредиенты. — Волдеморт, — снова сказал Гарри, звуча опустошённо. Том смотрел, поражённый заново, как струйки крови текли из глаз Гарри, словно слёзы. — Гарри, — сказал Том громко, осмелев от страха. Гарри не реагировал, теперь кровь текла из его ноздрей, ушей. Том схватил его и сильно встряхнул. — Гарри. Проснись. Гарри проснулся с резким вздохом, садясь так быстро, что Тому пришлось отшатнуться, чтобы избежать столкновения. Теперь, когда Гарри смотрел на него, Том видел, что струи, пачкающие его кожу, были не кровью. Они были чёрными. Гарри провёл по ним рукой и изучил свои пальцы. — Это был ты? — Он не звучал расстроенным при мысли о том, что Том сделал что-то, что могло вызвать вязкую чёрную жидкость, льющуюся из его отверстий. — Нет, — признался Том. — Тебе снился сон. А затем... Гарри выглядел встревоженным. — Я не помню сна. Прошли месяцы с тех пор, как он упоминал какие-либо сны, пророческие или иные. Том не придавал этому большого значения, думая, что Гарри, возможно, держал их при себе, или они были недостаточно интересны, чтобы размышлять о них. — Я что-то говорил? Тайное имя Тома, то, что он считал своим истинным именем, упало с губ Гарри, как проклятие. — Нет. Ничего внятного. Гарри нахмурился, а затем издал извиняющийся звук. — Оно попало на твою подушку. Том взял эту подушку и уголком хлопка вытер остальную часть лица Гарри, грубо проводя по изгибам его ушей, пока кошмарная вода не была смыта. Он бросил испачканную подушку на пол, намереваясь сжечь её позже. — Ты в порядке? — спросил Том, поворачивая лицо Гарри, изучая его глаза на предмет признаков болезни. Не было ни красноты, ни бледности кожи. — Я чувствую себя нормально, — сказал Гарри, придвигаясь ближе. — Прости, что напугал тебя. — Я не испугался, — солгал Том, в ярости от того, что это было неправдой. На следующий день Гарри нашёл Тома в кабинете, который когда-то принадлежал его отцу. Он подошёл к нему сзади, прижимаясь щекой к щеке Тома, бесстыдно читая его заметки через плечо. — Что такое «Волдеморт»? — спросил Гарри, не проявляя никакого узнавания. Том ждал этого, именно поэтому его дневник был открыт на этой странице. — Новое заклинание? — В некотором роде, полагаю, — задумчиво сказал Том, поворачивая книгу так, чтобы Гарри мог разглядеть анаграмму целиком, вместе с её переводом. — «Я Лорд Волдеморт», — прочитал Гарри, звуча позабавленно. — Ты такой драматичный. Можешь составить что-нибудь из моего? Том написал «Гарри Джеймс Поттер» и затем обдумал эту головоломку. Быстро написал «поэзия» и «мученик», а затем «J'y terrât âme». Это всё ещё было несовершенно; как бы он ни составлял утверждение, оставалась горстка букв. — Твоё имя неудобное. Гарри задумчиво хмыкнул, произнося французское, хотя ничего не знал об этом языке. — Что это значит? — Я похоронил там свою душу, — перевёл Том, довольный реакцией Гарри, нежным поцелуем, прижатым к его горлу. — А что насчёт «Гарри Джеймс Реддл»? — спросил Гарри. — Попробуй это. Было бы нелепо, если бы Гарри обменял свою чистокровную фамилию на маггловскую сторону Тома, но он послушно написал это, выискивая скрытое сообщение. — Délai jards myrrhe. «Продление времени в садах мирры». Том обдумал значение, обтачивая его. — Мирра издавна символизирует смерть и воскресение. — Хм, значит, ты — Лорд Смешное Имя, а я — благовоние. — Ты — угроза, — сказал Том, решительно закрывая дневник. Они вернутся в Хогвартс на следующий день. Том уже привёл в действие несколько планов в Министерстве, прокладывая путь к более престижной должности следующим летом. Надеюсь, к тому времени сердца его бабушки и дедушки остановятся, чтобы они с Гарри могли завладеть поместьем. Он хотел разложить Гарри на огромной кровати и не спеша разобрать его на части. — Я официально капитан, — объявил Гарри, весело бросаясь на колени Тома, не обращая внимания на совет Рыцарей, который он прерывал. Это был неформальный опрос, все они сидели в кругу у камина в гостиной, добросовестно отчитываясь перед Томом о своих летних подвигах. — Это и не обсуждалось, — сказал Том, прищурившись, когда Гарри обмотал его шею гриффиндорским шарфом, хотя погода даже не думала меняться. — Для матчей, — улыбнулся Гарри, прижимаясь ближе. — Чтобы ты приходил смотреть, как я веду свою команду к славе и всё такое. — Квиддич — не единственный способ завоевать Кубок факультетов. — Но он самый весёлый. Гарри провёл носом по щеке Тома, губы скользнули по коже, призрак поцелуя. — Радуйся за меня. — Я рад за тебя, — протянул Том. Он не стал бы делать чего-то столь сентиментального, как обниматься перед своими Рыцарями, но он также не видел необходимости отталкивать Гарри, вместо этого поворачиваясь обратно к своим последователям, пока Гарри устраивался поудобнее, будто кресло было рассчитано на двоих. — Ты говорил, Нотт? Нотт продолжил описывать должность, которую его отец собирался ему выделить, если он сохранит свои оценки в течение года. Она была выше начального уровня, но не такой высокой, как ожидаемая должность Тома, как и должно быть. Он готовил роль для Малфоя в Визенгамоте, ничего серьёзного, но с достаточным пространством для манёвра, и стажировку для Эйвери в Гринготтсе. Родители Гринграсс уже искали брачные контракты, и Том также учитывал это. Всё шло по плану. Даже Гриндевальд, казалось, вёл себя относительно тихо. — Как долго ты ещё будешь? — прошептал Гарри, влажно прижимаясь ртом к уху Тома. — Столько, сколько потребуется, — сказал он, довольный явным недовольством Гарри. — Ты потерпишь. Взгляд Гарри резанул, как нож. — Или что? Гарри обычно был послушен, соглашаясь с желаниями Тома, потому что они так часто совпадали с его собственными. Но иногда он любил пользоваться снисходительностью Тома, любил толкать его, игнорируя угрозу последствий. Ему нравилось, когда его наказывали. Том проигнорировал его, что Гарри никогда не воспринимал хорошо. Он провёл остаток собрания, бесстыдно подначивая, время от времени извиваясь под видом поиска комфорта, нагло тёрся о бёдра Тома, его пах, запуская руку по животу Тома. Он шипел под нос, насмехаясь над слизеринцами, пытаясь спровоцировать реакцию Тома, будь то похоть или гнев. Он теребил медальон, свисающий с его шеи, поднося кулон к губам, выглядя нарочито бессмысленным, проводя языком по его петле. — На сегодня достаточно, — сказал Том, стиснув зубы, голова пульсировала от ярости и возбуждения. Гарри наносил самый сильный ущерб его самообладанию. — Первое официальное собрание будет через две недели. Он отпустил их взмахом руки, прежде чем положить руку на шею Гарри. — Спать? — ярко спросил Гарри, его зрачки расширились, когда Том сжал. — Наверх, — решил Том. В Комнату Скрытых Вещей, где Гарри мог кричать и кричать, и никто бы его не услышал. — Ты спрашивал Онаи о своей сонной эссенции? — спросил Том, залечивая худшие раны Гарри, но не все. Он надеялся, что некоторые оставят шрамы. — Перестань называть это сонной эссенцией, — проворчал Гарри, тая под теплом магии Тома, став сонным от удовольствия и боли. — Это сонная дрянь. И да, она сказала, что это, вероятно, из-за употребления алкоголя. По-видимому, он более токсичен для Провидцев. Том задумчиво хмыкнул, не впечатлённый. Профессор Онаи была членом движения за трезвость; она обвинила бы во всём дьявольский напиток, если бы могла. — Сомнительно. Ты едва ли пьяница. — Это случилось только один раз, — зевнул Гарри, беззаботный, кряхтя, перекатываясь на спину, всё ещё нежный от прикосновений Тома. Он приподнялся на локте, наклоняясь, чтобы провести ртом по челюсти Тома. — Это, вероятно, не повторится. И даже если повторится, я в порядке. — Пока что, — позволил Том, позволяя себя притянуть вниз. Гарри, казалось, не заботила таинственная жидкость, которая, по сути, вытекала непосредственно из его затуманенного разума. Но Гарри был идиотом и никогда не думал о собственной безопасности. Том не мог быть таким беспечным; он поручил Ориону Блэку заняться этим вопросом, с осторожностью. — Амелия сказала, что твои однокурсники терроризируют магглорождённых, — сказал Гарри, голос нарочито лёгким. — Я сказал ей, что это не может быть правдой, потому что ты правишь Слизерином и никогда бы не приказал им делать это. Он задумчиво посмотрел на Тома. — Я солгал? Он солгал, и он знал это. Многие чистокровные, особенно старшекурсники, считали издевательства над магглорождёнными чем-то вроде хобби. Пока это не мешало их учёбе или работе Рыцарей, Тому было наплевать, чем занимаются его однокурсники в свободное время. — Я едва ли командую каждым их часом, — сказал Том. — У меня нет времени играть в няньку. — Но ты мог бы приказать им вести себя прилично, — сказал Гарри, целуя его шею, откровенно манипулируя. — Они бы тебя послушали. Ты их Лорд. Они должны делать всё, что ты скажешь, не так ли? — И зачем бы мне приказывать именно это? Им полезно иметь свои мелкие развлечения. Гарри поцеловал Тома в ухо, касаясь языком мочки. — Потому что не все из них достаточно умны, чтобы их не поймали. Они уже стоят тебе баллов факультета. Давай, разве ты не хочешь доказать мне, что квиддич — не единственный способ получить Кубок? Мы сделаем из этого игру: я пытаюсь выиграть благодаря доблести Гриффиндора на поле, а ты пытаешься выиграть благодаря высоким оценкам и хорошему поведению Слизерина. Даже если ты проиграешь Кубок — а ты проиграешь, потому что квиддич — лучший метод — это, по крайней мере, принесёт тебе звание старосты школы. — Я стану старостой школы в любом случае, — холодно сказал Том, оценивая его. Гарри только улыбнулся, ленивым взмахом запястья призвав одеяло, накрыв их — очередная манипуляция. Казалось, Тому всё же удалось развратить его. — Почему тебя заботят случайные грязнокровки? Школьные насмешки вряд ли имеют значение в долгосрочной перспективе; если они чего-то стоят, они добьются успеха, несмотря ни на что. — Ты сказал, что ментально искоренишь расизм в стране для меня, — сказал Гарри. — Считай это первым шагом. — Первым шагом были мои бабушка и дедушка, — заметил Том. Они всё ещё находились под Империусом, пока он говорил, при условии, что их разум не разрушился под нагрузкой, в этом случае он унаследует всё ещё раньше, чем ожидалось. — Но я полагаю, это может быть вторым. При условии, что ты понимаешь: это не должно стать привычкой. Я не школьный мститель. Том спасёт волшебный мир, но детские ссоры некоторых студентов Хогвартса не являются частью этого крестового похода. У него, и у всех них, были более крупные монстры, которых нужно победить. — Ты нагло злоупотребляешь моей привязанностью к тебе, — добавил он, чтобы Гарри не думал, что Том не знает, что именно он делает. Гарри только тепло, обожающе улыбнулся. — Знаю. Глаза Тома сузились. — Ты дашь мне что-то взамен. Улыбка Гарри стала только мягче. — Я дам тебе всё. Он имел это в виду, Том знал, хотел, и в ответ такая жалкая услуга не казалась такой уж большой ценой. Слизеринцы не совсем согласились. — Мне стало известно, — протянул Том в конце собрания — его собственные махинации всегда будут на первом месте. — Что есть некоторые люди на нашем факультете, которые берут на себя смелость нападать на своих однокурсников без моего разрешения. Его Рыцари смущённо переглянулись, без сомнения сбитые с толку внезапным возмущением Тома по поводу того, что происходило всё время его пребывания на посту. — Мой Лорд, — начал Малфой дипломатично, как сын политика. Он хорошо послужит Тому, когда унаследует место своей семьи. — Мы, конечно, сообщим остальным, что они должны получить ваше согласие перед действиями. — Им не нужно беспокоиться, — сказал Том, взмахнув рукой, подчиняя тени комнаты, как стаю дрессированных гончих. Его Рыцари заёрзали на своих местах, обеспокоенные. — Ответ будет «нет». Эта глупость длится достаточно долго. Это стоит факультету баллов, стоит нам хорошей репутации и стоит мне терпения. — Но, мой Лорд, — заикаясь, сказал Эйвери. — Они просто грязнокровки, это не... — Разве у них нет магической крови? — спросил Том. — И значит, не будет ли у них голоса, который однажды они могут использовать против нас? Вы не понимаете, что для того, чтобы наши планы шли гладко, нас не должны подозревать в каких-либо проступках, даже самых незначительных? Я понимаю, что очень немногие из вас, если вообще кто-то, были воспитаны с мыслью о долгосрочной перспективе. Вы богаты, потому что богаты ваши родители. У вас есть положение в этом мире, которое ваши родители вам купили. Но именно поэтому вы мои последователи. Именно поэтому вы доверяете мне вести вас. Я уже всё обдумал за вас. Когда я сказал, что приведу волшебный мир к новым высотам, вы думали, я имел в виду только двадцать восемь семей? Вы думаете, мои цели так мелки? Том сгустил тени, пока они не проникли в сам воздух, пока Рыцари не начали задыхаться от них. А затем, со вздохом, он отпустил их. — Я ожидаю большего от своих Рыцарей, — спокойно сказал он, наблюдая, как они пытаются отдышаться. — Я ожидаю большего от своего факультета. Следующий, кто так провинится, будет отвечать передо мной. Дайте им всем знать. Конечно, вряд ли можно ожидать, что гипотетические последствия убедят всех. Всего три дня спустя Том вернулся к входу в Тайную комнату, бесстрастно наблюдая, как Эйвери и Нотт тащат между собой виновного — Донована, кузена Малсибера, семикурсника, который считал себя выше приказов младшего, — и бросают его, с кляпом и связанным, на пол. — Ты оказал своему факультету большую услугу, — сказал ему Том с улыбкой. Было бы нехорошо убивать сына семьи с таким высоким положением, но угроза сработает. — Они смогут учиться на твоих ошибках. Он заставил Донована опуститься на колени перед зеркалом, спиной к Тайной комнате, зафиксировав его так, чтобы он не мог моргнуть. — Я рекомендую тебе не оборачиваться, — предупредил его Том, прежде чем отдать команду василиску. Он жестом показал Эйвери и Нотту, которые остались восхитительно невозмутимыми, следовать за ним из туалета. Когда они вернулись, василиска исчезла, а Донован стоял окаменевшим там, где преклонил колени, словно сделанный из камня, с застывшими в ужасе глазами. — Он мёртв? — с любопытством спросил Нотт. — Конечно нет, — сказал Том, произнося контрзаклинание на парселтанге и опускаясь на колени, чтобы он был первым, кого увидит Донован. Тот разразился слезами, когда снова обрёл подвижность. Том подумал, был ли он в сознании во время испытания, запертый в твёрдой оболочке своего тела, или просто уснул. Когда он заглянул в его мысли, то не нашёл ничего, кроме маслянистого налёта страха. — Я не немилосерден, — сказал ему Том, затягивая верёвки, впивающиеся в его кожу. — Но я не даю вторых шансов. Все в Слизерине извлекли урок из Донована, как Том и знал, что будет. Всего через две недели моральный дух факультета значительно повысился, когда они заметили рост изумрудов, а вычетов за травлю не было. Колкие замечания, перешёптывания между друзьями продолжались, и старшекурсники продолжали ворчать, возмущаясь тем, что их заставили замолчать, но Слизерин не выигрывал Кубок факультетов годами, и соблазн этого, теперь внезапно достижимый, оказался достаточной мотивацией даже без страха перед недовольством Тома. Гарри, со своей стороны, был очень доволен поворотом событий и красиво поблагодарил Тома. — Я начинаю думать, что это больше похоже на награду для тебя, чем на жертву, — задумчиво сказал Том, проводя пальцем по изгибу рта Гарри, позабавленный затуманенным взглядом его глаз, его сладострастными стонами, будто это его ласкали, а не он стоял на коленях на каменном полу, со связанными за спиной запястьями, с бьющимся горлом, когда Том проникал глубже. Гарри довольно застонал, словно соглашаясь, проглатывая рвотный инстинкт, чтобы принять ещё больше, принять всего его, всё, что Том мог дать. — Боже, ты создан для этого, — прошептал Том, наблюдая, как Гарри погружается в удовольствие от этой мысли. Удивительно, как он вообще что-то успевал делать. Каникулы пролетели быстро в водовороте наслаждений и переписки с Рыцарями. По возвращении Орион Блэк попросил о частной аудиенции — событие настолько необычное, что Том согласился без раздумий. — Гриндевальда принимают мои родители, — тихо сказал он, склонив голову в извинении. — Простите, мой Лорд, я не мог сказать вам в письме. — Я понимаю, — сказал Том, уверенный, что каждый клочок пергамента, который Орион отправлял, сначала читал Тёмный Волшебник. — Как долго он пробудет? — Он ещё не решил. Он хочет встретиться с вами. Он впечатлён тем, что слышал. — Конечно, он впечатлён, — сказал Том, обдумывая свои варианты. Он был честен, когда сказал Гарри, что сомневается, что Гриндевальд держит на него зло за попытку убийства. Он действительно выглядел раздражающе позабавленным. Но было бы глупо предполагать, что это гарантирует безопасность Тома; у Гриндевальда, вероятно, не было бы никаких сомнений убить его просто ради забавы. И это не говоря о возможности того, что он обнаружил какие-либо из манёвров Тома в Министерстве. Любой, у кого есть хоть полголовы на плечах, мог бы посмотреть на шаги, предпринятые Томом, и увидеть широкий путь, его план украсть трон, который Гриндевальд, без сомнения, хотел для себя. Но было так же вероятно, что Гриндевальд, который видел себя своего рода европейским завоевателем, хотел лишь союзника; что такое одна жалкая страна по сравнению с целым континентом? Гриндевальд мог бы быть так же счастлив отдать Тому его владычество над Британией, сам играя роль Священного Римского Императора. — Поддерживай переписку с родителями, — проинструктировал Том. — Ничего слишком очевидного, только намекай, что я могу быть заинтересован. Не проси у них слишком много деталей напрямую, но заставь их рассказывать тебе как можно больше. — Конечно, — сказал Орион, который никогда не медлил, будучи скорее солдатом, всегда ждущим приказа, чем политиком. Том не стал говорить об этом Гарри. Он наслаждался этим счастливым, беспечным Гарри, ставшим сладким от удовлетворения, от долгих месяцев без войны, стучащейся в их дверь. Он уже знал, что скажет Гарри, и быстро отмёл это. Гарри слишком легко волновался за Тома, за каждую глупую мелочь, которая, как он убеждал себя, могла причинить Тому вред. Гарри будет спорить и уговаривать и, возможно, попытается оттрахать Тома от встречи с ним, а когда потерпит неудачу, он последует за Томом, встав между ними, как раздражающая, хмурая стена. Том никогда не позволит Гарри встретиться с Гриндевальдом. Орион держал Тома в курсе, добросовестно передавая каждое письмо от родителей и записывая каждое слово, которое Том давал ему в ответ, ровно столько, чтобы заманить. А затем, как раз когда Том решил придумать способ встретиться с Гриндевальдом, словно сама Фортуна благоволила ему, Том получил самые желанные новости: мистер и миссис Реддл были при смерти, это было совершенно точно, и их последним желанием было, чтобы их любимый внук был рядом с ними, когда они уйдут. — Я пойду с тобой, — сказал Гарри, когда Том показал ему письмо. — Я не знаю, как их болезнь повлияла на Империус, — покачал головой Том. — Мне плевать на них. Я хочу быть рядом с тобой. Я уговорю Диппета или просто использую мантию... — Мне тоже на них плевать, — сказал Том, позабавленный. — Я не буду скорбеть, если ты об этом беспокоишься. Я вернусь, как только они наконец умрут. Директора было легче убедить. Он выразил Тому свои соболезнования и сказал, чтобы он взял столько времени, сколько нужно, хотя предупредил, чтобы он не слишком отставал в учёбе. ЖАБА были всего через год. Том Аппарировал в поместье Реддлов, на случай, если его отследят, склонил голову достаточно долго, чтобы увидеть своих бабушку и дедушку, возлежащих на своих грандиозных кроватях в ожидании смерти, а затем немедленно отправился на площадь Гриммо, 12. Дом Блэков был таким же мрачным, как и их характер. Первой мыслью Тома было, что он был бы как дома в романе Диккенса, и мысль о том, что дом самой древней и благородной чистокровной семьи Блэк вписывается в маггловскую литературу, очень забавляла его. Домовой эльф, выглядевший ещё более ужасно, чем обычно эти жалкие создания, провёл Тома внутрь, в гостиную, с презрительным видом, бормоча о грязных полукровках себе под нос. Том лениво подумал о том, чтобы пытать его. За чайным столиком сидел Геллерт Гриндевальд, выглядящий так, будто он был хозяином дома. Он жестом указал Тому сесть, стул выдвинулся, когда он кивнул. Он встретил взгляд Тома не моргнув, уверенный в своей Окклюменции, которую Том быстро нашёл заслуженной. — Том Реддл, — сказал Гриндевальд достаточно дружелюбно. — Я много слышал о вас. — Надеюсь, только хорошее, — легко сказал Том. Гриндевальд улыбнулся. — Много интересного. Представьте моё удивление, когда я узнал, что мальчик, пытавшийся убить меня в той маленькой деревне, был самим Наследником Слизерина. Я, конечно, из Дурмстранга, но даже я могу оценить утончённость Салазара Слизерина. Чаю? Когда Том кивнул, появился чайник и начал наливать сам. — Должен признаться, даже после моего пребывания в этой стране, я не понимаю эту штуку. Я пью кофе. Столько земель было разграблено этой нацией ради мёртвых растений. — Он покачал головой. — В отличие от разрушения моей страны по вашим собственным причинам, — сказал Том, отпивая чай. Взгляд Гриндевальда заострился, как нож о камень. — Не играйте со мной в словесные игры, мальчик, — предупредил он, хотя его тон оставался приятным. — Я играю в них с тех пор, как вы родились. Я никогда не проигрываю. И не забывайте, я был там в тот день. Сколько раз вы должны были наложить убивающее проклятие, чтобы освоить его без палочки? Без сомнения, чтобы избежать слежки, правильно? Очень умно. Впечатляюще, даже. Вы видите моё лицо? Я впечатлён. Он выглядел в основном очень снисходительно, но Том только пил свой чай и обдумывал волшебника перед собой. Пока что разговор был на удивление неугрожающим. — Чего вы ожидаете от меня? — Потому что в этом мире Гриндевальд не предложил бы встречу без какой-либо цели. — Должен признаться, я ожидал, что вы попытаетесь убить меня снова, — улыбнулся Гриндевальд. — Я рад, что вы не сделали этого. Так намного приятнее. — Мой друг выжил, — пожал плечами Том. — Нет причин убивать вас. — Ах да, ваш близкий товарищ, — глаза Гриндевальда загорелись. — Я помню те дни, ослеплённый любовью, страстью юности — вы научитесь лучше с возрастом, как и я, как и наш вид. — Наш вид? — спросил Том, удерживая лицо, голос, всё тело в нейтральном положении. Он не доставит Гриндевальду удовольствия реакцией на его нелепые представления о юношеской романтике, будто он просто старик, дающий советы о делах сердечных. — Волшебники? — Оркестраторы, — сказал Гриндевальд. — Вы хотите стать Министром вашего правительства. — Да, — признал Том. Не было смысла отрицать. — Я не откажусь от своих собственных планов, чтобы быть вашей марионеткой. Это было, возможно, слишком опрометчиво — рисковать разозлить Гриндевальда, но он не хотел, чтобы эта встреча затягивалась дольше, чем необходимо. Гриндевальд выглядел лишь позабавленным. — Разве я вас просил? Нет, продолжайте свои интриги, маленький змей. Если что, меня радует видеть кого-то из вашего поколения, столь стремящегося исцелить наш мир. В другой жизни мы могли бы даже стать друзьями. В этой я надеюсь, что вы сможете хотя бы учиться на моих ошибках. — Вы хотите учить меня, — сказал Том, не веря своим ушам. Это было нелепо, как будто представления Гриндевальда были хоть отдалённо похожи на его собственные. Они оба ненавидели магглов, это правда, и они оба понимали истину, что волшебники по своей природе лучше, потому что у них есть магия, но на этом их сходство заканчивалось. Гриндевальд не понимал реальной угрозы, которую представляли магглы как мировое население, со всеми их разрушительными бомбами. Если бы он понимал, он никогда не захотел бы раскрывать волшебный мир, никогда не рискнул бы концом волшебников, которых было так мало по сравнению с ними, слишком истощённых веками бессмыслицы о чистоте крови. Волшебник, даже такой могущественный, как Гриндевальд, даже такой могущественный, как Том, никогда не победит всю планету жестоких, хорошо вооружённых маггловских армий. — Я помню, как был затуманен романтикой, — изрёк Гриндевальд, лишь доказывая, что он совсем не знает Тома. Как будто Том Реддл позволил бы своему разуму быть захваченным таким обманом. — Были дни, когда я думал, что он будет рядом со мной навсегда, моим партнёром во всём. Это было до того, как я понял истину — что любовь — это заблуждение. Равенство — это, возможно, величайшее заблуждение из всех. Вам было бы полезно усвоить этот урок раньше, чем позже. Это сэкономит время. — Что бы вы ни думали, что знаете о моём товарище, вы ошибаетесь, уверяю вас, — сказал Том, подавляя желание физически наброситься на него, перепрыгнуть через стол и вырвать горло мужчины зубами. Магия не дала бы ему того висцерального освобождения, которого жаждал Том. Он хотел вкусить агонию Гриндевальда, как вино на языке. — Ничто не заставит его отвернуться от меня. И даже если бы он это сделал, даже если бы Гарри по-идиотски попытался бросить его, Том просто похоронил бы его и покончил с этим. Этот акт причинил бы ему боль, но Том справлялся с болью всю свою жизнь. Он выдержит это. — Так я думал когда-то, — Гриндевальд одарил его сардонической улыбкой, человек, очарованный оскалом молочных зубов щенка. — Но только дураки принимают изменчивое сердце за факт. И я не был дураком, даже тогда. Я заставил его поклясться никогда не поднимать на меня палочку. Так что теперь вы понимаете, почему он никогда этого не сделает. — Дамблдор, — понял Том, не в силах сдержать отвращение при этой мысли. Юной любовью Гриндевальда был Дамблдор. Он не был уверен, как сможет высиживать уроки по тривиальным заклинаниям, зная это. — Вы и Дамблдор. Гриндевальд, казалось, был в восторге от этой реакции. — Альбус не всегда был тем человеком, которого вы знаете сегодня. Он был красив, полон ярости, жаждал перемен, как и я. Лучшего мира. Мы планировали построить его вместе. Но даже ослеплённый, я обеспечил себе гарантии. Вы поступили бы мудро, сделав то же самое с юным мистером Поттером. Я даже могу научить вас заклинанию, если хотите. Том отмёл все мысли о красивом, полном ярости Дамблдоре — Дамблдоре, Господи, Гриндевальд действительно был безумен — из головы и обдумал свой следующий ответ. Он не мог убить Гриндевальда прямо сейчас. Даже если бы он смог, а Том был уверен, что смог бы, его планы лучше всего строились на продолжении его глупой войны. У Тома было ещё немного времени до выпуска, и поспешность почти никогда не побеждала выносливость. И он мог признаться себе, хотя и с неохотой, что Гриндевальд сам был очень искусным волшебником, с десятилетиями опыта в тех самых искусствах, которые больше всего интересовали Тома. Было бы неосмотрительно не использовать каждый ресурс в своём распоряжении, который, по-видимому, в данный момент включал самого Гриндевальда. — Я был бы благодарен, — сказал он, возвращая свою вежливую бесстрастность на место. — И, раз уж вы предлагаете, есть вопрос, на который вы, возможно, сможете ответить. Гриндевальд великодушно махнул рукой. Спрашивайте. — Что вы знаете о бессмертии? Казалось, он был гораздо более удовлетворён, чем того заслуживал вопрос, будто Том сделал ему подарок случайно. — Мы люди долголетия, вы и я. Люди с идеалами, с амбициями. Для ограниченных одного века достаточно. Но для таких, как мы, годы кажутся минутами. Альбус когда-то тоже был таким. На самом деле, мы с ним провели некоторое время вместе, ища ответ на ваш вопрос. Ах, но он стал мелким. Обменял мир на классную доску. Гриндевальд отпил чай, скривился от отвращения. — Существуют методы, конечно, но почти все они окутаны тайной или предупреждениями о цене, превышающей их ценность. Я подозреваю, вы нашли один или два сами. — Крестражи, — предложил Том, и Гриндевальд задумчиво хмыкнул. — Ритуал, который я сам рассматривал, прежде чем отбросить его. Магия волшебника напрямую связана с его душой; ранить одну — значит ранить другую. Что-нибудь ещё? — Несколько имитаций, — сказал Том, не скрывая разочарования. Он никогда не прекращал поиски, даже когда другие проекты отвлекали его внимание. Но он всё ещё не нашёл ничего, что предлагало бы гарантию Крестража. — Это неудивительно, — пожал плечами Гриндевальд. — Это сокровище, которое многие великие люди искали без какого-либо известного успеха. Ближе всех, конечно, Николас Фламель и его хорошенький камень, но даже это не может защитить его или его милую жену от убийства. Том кивнул; это было и его оценкой. Хотя философский камень предотвращал смерть от естественных причин, он не останавливал все прочие последствия возраста для тела, и вряд ли был непроницаемым решением. Это было лишь продлением жизни, а не её закреплением. — Дайте мне знать, если вы когда-нибудь это обнаружите, — сказал Гриндевальд, заговорщически улыбнувшись, прежде чем кивнуть на левую руку Тома, лежащую на столе. — Кстати, прекрасное кольцо. Я любовался им весь день. — Подарок от Гарри, — бегло сказал Том, и улыбка Гриндевальда потеплела. — Да, я читал вашу историю. Очень мило. Я надеюсь, что вы правы насчёт него, понимаете. Быть одиноким, — он вздохнул. — Нужно быть готовым к одиночеству. Том подумал, сколько из этого представления, если вообще что-то, было реальным. Если Геллерт Гриндевальд, Тёмный Волшебник, в данный момент пробивающий себе путь через всю Европу, действительно видел в Томе ученика, на которого он проецирует себя. Это казалось разочаровывающе банальным. Могущественный человек, низведённый до такой степени сентиментальностью. Тем не менее, это было на руку Тому. Он мог сыграть эту роль. До тех пор, пока он перестанет говорить о Гарри, Том, возможно, даже сможет наслаждаться этим. Он был любопытен о многих вещах. К тому времени, как он вернулся в поместье Реддлов, луна стояла высоко, а его бабушка и дедушка едва дышали, хотя утро сожгло несколько часов, прежде чем они наконец умерли. Том наложил несколько диагностических чар, чтобы убедиться, прежде чем встать, изображая соответствующий скорбный тон, которым объявил новости прислуге. Затем он уволил их, распорядился о телах — кремация, решил он, чтобы побыстрее — и вернулся в Хогвартс. Он нашёл Гарри на поле, проводящего тренировку со своими львиными увальнями. Том стоял на обочине, и Гарри не потребовалось много времени, чтобы заметить его; он издал пронзительный свист, объявил об окончании тренировки и спикировал вниз. Он был пропахший потом, волосы были более дикими, чем обычно, после борьбы с ветром; руки тёплые, когда он небрежно бросил метлу, чтобы коснуться плеча Тома, притягивая его ближе. — Как всё прошло? — Лучше, чем ожидалось, — сказал Том, всё ещё размышляя о встрече с Гриндевальдом. — Мои бабушка и дедушка мертвы. Наследство Реддлов моё. — Ты в порядке? — спросил Гарри, излишне. Том уже ясно дал понять своё мнение по этому вопросу, которое было подавляюще положительным. — Мне было бы лучше, если бы я нашёл тебя ждущим в моей постели, — сказал Том. — Я ещё не спал. Они отказывались умирать до утра. — Я сначала приму душ, — предложил Гарри, отстраняясь, чтобы подобрать метлу. — Не хочу тебя пачкать. — В ванной старосты. В это время дня она будет пуста. Так и было, и поэтому никто, кроме кокетливого портрета русалки, не мог видеть, как Гарри обвился вокруг спины Тома в ванне, проводя намыленными руками по его коже, нежно мыля волосы, заслоняя глаза Тома, когда он ополаскивал их. Он прижал мягкий поцелуй к мокрому затылку Тома, а затем вздохнул, пряча там лицо. — Они были твоими последними живыми родственниками, — тихо сказал Гарри. — Если только Морфин всё ещё не ползает где-нибудь. Нормально, если ты что-то чувствуешь из-за их смерти. — Я чувствую несколько вещей по этому поводу, — рассеянно сказал Том, поворачиваясь, чтобы посадить Гарри к себе на колени, чтобы намылить его плечи. — Удовлетворение. Радость. Облегчение, что мне не придётся притворяться, будто я слушаю их бессмысленную болтовню. — Ты можешь разыгрывать «я Том Реддл, меня ничто не трогает» с кем-то другим, — сказал Гарри. — Но я помню твои поиски семьи. Все часы, которые мы потратили на изучение записей о родословных. Ты отчаянно хотел их найти. — Я хотел доказать, что я не грязнокровка, что я и сделал. Я вряд ли надеялся когда-либо встретить своих маггловских бабушку и дедушку. Они были средством для достижения цели, Гарри. Не более. Гарри задумчиво хмыкнул, недоверчиво, звук перешёл в рот Тома, когда Гарри поцеловал его. — Я знаю тебя, — прошептал он, пальцы рисовали капли воды на руке Тома. — Ты можешь притворяться перед всеми остальными, если хочешь. Я знаю, что это заставляет тебя чувствовать себя в безопасности. Более контролируемым. Но не притворяйся со мной. Он действительно знал Тома, факт, с которым Том смирился ещё в детстве; Гарри встроился в него полностью, прежде чем Том был достаточно взрослым, чтобы обдумать глупость позволения этому. Гарри почувствовал конфликт в нём в тот момент, когда он вернулся, и, не зная о времени, проведённом Томом с Гриндевальдом, сделал вывод, как бы ошибочно это ни было, что это из-за смерти мистера и миссис Реддл. Его безоговорочное доверие к Тому граничило с наивностью, и в ком-то другом Том нашёл бы это пустым, симптомом тупого, пустого разума. В Гарри он находил это захватывающим. — Ты когда-нибудь поднимешь на меня палочку? — спросил Том, необъяснимо задыхаясь от этой мысли. Это был бы самый сильный гнев, который он когда-либо испытывал, ярость поглотила бы его целиком, но дуэль с Гарри, несомненно, была бы гальванизацией, не похожей ни на что другое. Гарри задумчиво посмотрел, уделив вопросу должное внимание. Рыцари Тома бросились бы мгновенно ублажать его, клянясь, что этого никогда не произойдёт, даже не потратив мгновения на размышления о возможности. Но Гарри не был каким-то бездумным поклонником, жаждущим служить. — Да, — решил Гарри, посылая волну ощущений вниз по влажному позвоночнику Тома — гнев, да, и оскорбление, и что-то граничащее с болью. — Если бы я думал, что ты собираешься причинить себе боль, я бы остановил тебя. Все чувства исчезли, осталось только тепло; Том был залит обожанием, большим, чем он когда-либо подозревал, что его тело может вместить. Гарри всё ещё был мягким под его руками, падая ближе без колебаний, выражение лица было отвратительно нежным. Том смутно подумал об идее ослепить русалку, наблюдающую за ними со своего насеста на стене, разорвать её мерцающий холст в клочья. Он не хотел, чтобы кто-то ещё видел Гарри таким, знал, как он выглядит, обнажённым даже под кожей. — Даже чтобы остановить меня от причинения вреда кому-то другому? — задумчиво сказал Том, сжимая руку на задней поверхности бедра Гарри, улыбаясь, когда тот заёрзал от возбуждения. — Одному из твоих идиотских друзей по квиддичу? Они слишком много касаются тебя для моего вкуса. — Зачем мне нападать на тебя, если я могу просто переубедить тебя? — спросил Гарри, невыносимо нахальный. Он застонал, когда хватка Тома стала грубой, улыбка была сладкой, даже когда Том вонзил ногти в чувствительную плоть. — Это мило, что ты так ревнуешь. Том сжал, грубо поглаживая, наблюдая, как Гарри погружается в дрожащие стоны. — Ты мой. Это была меньше попытка соблазнения, чем угроза, напоминание, что, пока Том позволял Гарри его различные интересы и отвлечения, терпение Тома не было бесконечным. Гарри было бы глупо проверять его. — Да, — согласился Гарри, покусывая горло Тома. — Потому что я хочу им быть. Это значит, что тебе не о чем беспокоиться. — Я не беспокоюсь, — огрызнулся Том, вырывая у него оргазм с окончательностью, ловя Гарри, когда тот рухнул кучей бессмысленного удовольствия. — Беспокоишься, — пробормотал Гарри, всё ещё улыбаясь. Том хотел зажать его голову под водой, пока он не забьётся, как змея в предсмертных судорогах. Он хотел подождать, пока его тело не станет неподвижным, а затем вытащить его, вдыхая жизнь в больные лёгкие. Он хотел, чтобы каждый кусочек воздуха в Гарри сначала побывал в Томе. Гарри поцеловал шею Тома, слизывая воду из ванны. — Это мило. Как будто я мог бы захотеть кого-то ещё. Я любил тебя всю свою жизнь. Однажды Том вернёт Гарри в эту ванну. Он наложит чары, чтобы Гарри мог дышать, или, возможно, даст ему жабросли, а затем заставит его отсосать Тому под водой, должным образом чувствительно. — Я едва ли мил, — сказал Том. Гарри снова поцеловал его, продолжал целовать, словно надеясь доказать свою правоту, вливая сладость в кожу Тома. — Ты мил со мной. Я люблю это. Я люблю тебя. Я никогда не причиню тебе боль, не нарочно. Том не стал спорить, что Гарри не может причинить ему боль, даже если попытается. Гарри отмахнулся бы от этого. — Ты поклянешься в этом? Заключишь пакт? Гарри отстранился, чтобы изучить его. — Если это поможет тебе чувствовать себя лучше, конечно. Том ущипнул его. — Ты не должен соглашаться на связывающие магические контракты, не задавая вопросов, — упрекнул он, хотя был доволен бездумным подчинением Гарри. Гарри закатил глаза. — Это не значит, что я сделал бы это для кого-то ещё. В чём тогда пакт? — Кровный пакт, — объяснил Том, призывая палочку с подоконника ванны. — Чтобы помешать нам когда-либо встретиться в бою. — Если только это не для защиты тебя, — потребовал Гарри, с любопытством наблюдая, как Том сначала рассекает кожу на своей ладони заклинанием, а затем и на ладони Гарри. Тот даже не вздрогнул. — У тебя всегда кровь. — Тсс. Том сложил их раны вместе, движимый мыслью об их крови, сплетающейся воедино, о кусочке каждого из них, проникающем в другого. — Это откликается на нашу магию, которая связана с нашей волей. Тебе нужно только подумать об обещании и искренне его хотеть. — Конечно, я искренне хочу, — вздохнул Гарри, переплетая пальцы с пальцами Тома, когда клятва вступила в силу. Это был порыв, которого Том никогда раньше не чувствовал, самое близкое, к чему он, вероятно, когда-либо приближался, чтобы коснуться ядра Гарри, накалённого жара в центре его. Магия хлынула между ними, внутри них, прежде чем вылиться над их головами в виде маленькой косички из крови, как прядь волос, вытекающей из их сцепленных рук и капающей вверх. Они смотрели на её восхождение, смотрели, как из ничего образовался эфемерный флакон, чтобы заключить её в себя. Гарри поймал его, когда он упал. Он взял палочку Тома без спроса, она всегда хорошо откликалась ему, узнавая своего брата в Гарри. Он Трансфигурировал банную губку в кусок бечёвки и прикрепил её к флакону, прежде чем надеть его на шею Тома; их клятва легла на его грудь. — На случай, если тебе понадобится напоминание, — улыбнулся Гарри. Том подумал, носил ли Гриндевальд обещание Дамблдора под мантией, самодовольный и уверенный в самом его весе, или Дамблдор хранил его спрятанным среди своих вещей, доказательство его юношеской глупости, похороненное, как труп во дворе. Сравнивать их скоротечную интрижку с тем, что существовало между Томом и Гарри, было оскорбительно. Никто другой никогда не имел этого, Том был уверен. Никто другой никогда не будет. Гарри последовал за Томом в подземелья без спора, бросая свой обычный, мелочно-добродушный взгляд на слизеринцев, смотревших на него с открытой неприязнью. Они никогда не сказали бы ни слова о присутствии Гарри в гостиной, о том, что он проводит ночь в постели Тома, но даже угроза Тайной комнаты не могла помешать им реагировать на раздражающие гриффиндорские выходки Гарри. Он продолжал обращаться к ним по имени, спрашивать об их дне, как будто они были друзьями; вся его личность противоречила каждому слизеринскому чувству. — Они ненавидят тебя, — напомнил ему Том, в равной степени раздражённый и позабавленный бесконечной дружелюбностью Гарри. — Ты всем своим существом оскорбляешь самого Салазара. — Я когда-нибудь измотаю их, — весело сказал Гарри, разваливаясь на Томе, смеясь, выплёвывая прядь непослушных тёмных кудрей. — У меня природный талант очаровывать змей. На этот раз, когда Том проснулся от беспокойного ворочанья Гарри, он нашёл его плачущим, перевязанным чёрным, захлёбывающимся им, рыдающим, дёготь скапливался у него во рту и переливался через край. Через несколько минут после восхода солнца Том привёл Гарри к профессору Онаи лично, плотно закупорив колодец реактивных чувств, пока вёл Гарри по узкой лестнице в воздушную клеть Прорицаний. — Странное время для посетителей, — легко сказала Онаи, безупречно одетая, как будто ожидала, что два студента взберутся в её класс без предупреждения до завтрака. Том изучал Прорицания только один год. Он находил их достаточно интересными, привлекательной областью магии, но недоступной для него. Прорицания были врождённой способностью, как парселтанг, и не той, которую можно было выучить через прилежное изучение, как Легилименцию. Он понял, что у него нет гена, позволяющего получать сообщения от паров или чайных листьев, и решил, что его время лучше потратить на тренировки в искусствах, которые он действительно мог освоить. И как бы раздражающе Том ни находил ограничивающую приверженность Онаи здоровому образу жизни, она была бесспорно талантлива, одним из немногих людей, которых Том мог искренне уважать. — Дрянь снова появилась, — признался Гарри, выглядя пристыженным под проницательным взглядом своего любимого наставника. — Том волнуется. — Это неестественно, — сказал Том с сердитым взглядом. Гарри должен был беспокоиться, но он, конечно, никогда не заботился о собственном благополучии. Почему он должен начать сейчас? — Это не упоминается ни в одном из текстов по Прорицаниям. И ты, очевидно, видишь, когда это происходит, даже если не помнишь видений. Лицо Онаи стало грозным. — Ты не говорил мне, что это происходит во время пророческих снов. Гарри заёрзал. — Дар истощает физическое тело больше, чем большинство видов магии. Именно поэтому так важно поддерживать хорошее здоровье для Провидцев. Я предположила, что в первый раз это был просто симптом лёгкой интоксикации — табак, алкоголь и тому подобное. Нередко Дар проявляется физически, если разум слишком опьянён, чтобы правильно с ним справляться. — Он не делал ничего подобного вчера, — сказал ей Том. Гарри был совершенно трезв, когда они заснули. — И он едва ли завзятый пьяница. Онаи задумчиво хмыкнула. — Как долго ты пытаешься запомнить свои сны? — Год, — предположил Гарри. — Может, чуть больше. Судя по обеспокоенному выражению лица Онаи, это был нехороший знак. — Твой истинный глаз затуманен. Это может объяснить происходящее. Вероятно, это будет продолжаться, пока ты не перестанешь блокироваться. — Как он был затуманен? — спросил Том. — Проклятие? — Он уже обдумывал, как избавиться от тела того, кто его наложил. — Обычно затуманивание внутреннее, — объяснила Онаи, сосредоточив на Гарри весь вес своего внушительного внимания. — Ты не хочешь видеть то, что Дар пытается тебе показать. Я понимаю, конечно. Меня годами мучили видения смерти моего мужа до того, как это случилось. Дар пророчества может быть жестоким. Но если ты продолжишь отворачиваться от него, ты будешь только страдать. — Ладно, — пробормотал Гарри, избегая её взгляда, избегая взгляда Тома, внезапно очарованный беспорядком шнурков своих кед. — Мы будем встречаться еженедельно, — объявила Онаи, а затем смягчилась. Гарри тоже был одним из её любимцев; их общая способность была тем, что никто другой в школе, даже другие студенты с некоторой склонностью к Прорицаниям, не мог полностью понять. — Это может быть пугающе, — попыталась она утешить. — Но это также может быть силой, если ты позволишь. — Я понимаю, — тихо сказал Гарри, потянув Тома за рукав. — Пойдём поедим. Гарри добросовестно ходил на занятия к Онаи, всегда тихий и мрачный по возвращении. Они, по-видимому, не продвигались, и Гарри просыпался на испачканных простынях ещё дважды за последние недели семестра. Том вытирал лицо Гарри, прижимал зубы к незапятнанной коже, желая выпить пророческую слизь из тела Гарри, как высасывают яд из укуса. — Я не знаю, почему это не работает, — тихо сказал Гарри. — Я хочу видеть, даже если это ужасно. Даже если это ты умираешь, — он побледнел при этой мысли. — Я хочу знать, чтобы предотвратить это. — Я предотвращу это, — Том поцеловал шрам, воспалившийся во сне Гарри. — Не волнуй свою дефективную маленькую голову об этом. Он прижал эту дефективную голову к своей груди, усмехаясь, когда Гарри прокусил его рубашку, обиженный. Когда наступил пир в конце года, произошло беспрецедентное событие: Слизерин и Гриффиндор разделили Кубок факультетов. Не было последних баллов, чтобы повлиять на исход. Триумф действительно был разделён, разбит посередине. Слизеринцы ворчали, конечно, понимая, что разделить первое место — это не то же самое, что выиграть его. Но Гарри был счастливее, чем даже в прошлом году, когда его факультет присвоил всю славу себе. — Мы действительно встречаемся посередине, да? — сказал он, смеясь, украдкой поцеловав Тома прямо в Большом зале, слишком полный восторга, чтобы сдерживаться. Том задержался на мгновение, дольше, чем следовало, но недостаточно долго для этого сокровища, которым ему никогда не придётся делиться.