Сладко и почетно умереть за родину

— Завтра я пройду ритуал, — сказал Нотт, как только дверь в кабинет Тома закрылась. Нотт получил два предложения от команд Лиги, и Том обдумывал мысль о том, чтобы внедрить его как своего рода сторожевого пса для Гарри, прежде чем в конечном счёте отбросить и эту идею, и контракты. Ему нужен был кто-то лояльный в Отделе Тайн, кто-то, кто, в отличие от Малфоя или Ориона, никогда не займёт кресло в Визенгамоте. — Хорошо, — сказал Том, награждая его удовлетворённым взглядом. — Посмотрим, смогу ли я обойти импланты Окклюменции и заглянуть в память. Если они позволят тебе выбрать, постарайся попасть либо в Отдел Времени, либо в Отдел Мышления. Как идёт вербовка? — Достаточно хорошо, — пожал плечами Нотт. — Есть несколько заинтересованных. Руквуд точно на борту. Он жаждет перемен. — Большинство молодых людей жаждут, — задумчиво сказал Том. Публичная реакция на его собственное назначение заместителем министра — самым молодым, когда-либо занимавшим этот пост, с большим отрывом, — была тому доказательством: старшее поколение ворчало по поводу возраста Тома, его неопытности, а младшее восприняло новости гораздо более позитивно, как знак того, что их интересы наконец-то могут быть приняты во внимание правительством. Спенсер-Мун остался непоколебим в своём решении, даже когда старейшины Визенгамота угрожали уйти в отставку в знак протеста. Том надеялся, что они действительно это сделают, избавив его от необходимости вытеснять их, когда придёт время. Это был продуктивный год: Том потратил время как на уборку той настоящей помойки, которую оставил после себя Маверик, так и на содействие своим собственным интригам внутри Министерства. Ему даже удалось найти некоторое удовлетворение, занимаясь этим. И когда ему не удавалось полностью избавиться от зуда скуки, ну, всегда были заключённые ведьмы и волшебники, чьи страдания были гораздо более занимательны, чем у любого животного или маггла. Для многих из них, как и для козлолюбца, Том находил вдохновение в их собственных преступлениях. Идея возмездия была глупой, но иногда занимательной, как будто магия Тома направлялась какой-то судейской силой. Око за око могло быть забавным, если метод ослепления оставался интересным. Иногда он думал рассказать Гарри, чья склонность к праведности всегда была по очереди и милой, и раздражающей. Но у Гарри на самом деле не было вкуса к мести, и он по-идиотски беспокоился бы, что Тома могут поймать и каким-то образом наказать. Заключённых на самом деле не должны пытать в Министерстве, хотя их загадочные раны никогда не расследовались. Гарри занимал остаток времени Тома, хотя и с перерывами; его тренировки и поездки в составе резервной команды «Паддлмир Юнайтед» отзывали его из поместья Реддлов на несколько дней подряд. Его отсутствие, когда Том был дома, тишина, которую обычно нарушал смех Гарри, его любовь к маггловскому радио, была болью, которую Том избегал, задерживаясь в офисе на ещё более долгие часы. Но когда Гарри был дома, ставший отчаянным от разлуки, он едва позволял Тому перевести дух. Удивительно, лениво думал Том, что Маверик вообще находил время на долгосрочный роман в дополнение к двадцатилетнему браку. — Скучал по тебе, — прошептал Гарри, едва приостановившись, прежде чем вернуть всё своё внимание обратно на член Тома, любовно облизывая его, поглаживая чувствительную кожу его бёдер, а затем обхватывая его бёдра, нежность перетекала в преданность. — Ты такой красивый. Такой сладкий. Том откинул его кудри, открывая лицо Гарри, расслабленное от удовольствия, наслаждающееся тем, что балует Тома, как будто умоляя о прощении за проведённое вдали время. — Иди сюда. Гарри сделал последний, смакующий всасывающий глоток, прежде чем взобраться на тело Тома, устраиваясь у него на коленях, довольно стоня, когда Том поцеловал его. Время, проведённое на профессиональном поле, сделало его ещё более грациозным, дало ему контроль над телом, который делал каждое движение, каким бы незначительным оно ни было, красивым от уверенности. Он двигался уверенно сейчас, ритмично тёрся, целенаправленно, идеально встречая каждое движение, когда Том перевернул его на спину. Синяк от какого-то блуждающего бладжера портил кожу над его рёбрами, и Том залечил его сердитым взглядом, заменив его собственной меткой; Гарри рассмеялся, когда зубы прорезали его кожу, поглаживая волосы Тома, прижимая его ближе. — Не волнуйся, твои синяки — единственные, которые я хочу, — сказал он, дразня, но всё равно честно. — Ты скучал по мне? Он скучал, до бешенства. Беспомощно, Том скучал по нему, будет скучать, когда он снова уедет. — Я едва заметил, что тебя не было. — Лжец, — улыбнулся Гарри, поднимая колени к талии Тома, обрамляя его, сильные мышцы отказывали в побеге. — Ты вообще спал здесь? Том не спал; он усвоил это рано — не спать в их постели, пока Гарри нет. Просыпаться и обнаруживать, что его нет, было слишком дезориентирующим, невозможность немедленно убедиться, что он жив, слишком мучительной. Том привык спать в старой спальне своего отца или на созданной койке в своём офисе в Министерстве. Гарри, казалось, услышал эту мысль, хотя Том никогда бы в этом не признался. Его следующий поцелуй был мягким, понимающим. — Я так скучал по тебе, — прошептал он. — Я всегда скучаю. — Тогда, возможно, тебе стоит перестать уезжать, — предложил Том, входя в него без предупреждения, проглатывая удивлённый стон Гарри. — Мне сделать выбор за тебя? Я могу связать тебя, зачаровать поместье так, чтобы ты никогда не мог уйти, заставить тебя оставаться здесь со мной всегда. Чего ты на самом деле хочешь. — Некоторое расстояние полезно для нас, — возразил Гарри, хотя эта идея явно наполнила его жаром; Том чувствовал, как он тлеет под его кожей. — Это... ах... не даёт тебе устать от меня — Том... — Ты идиот, — сказал Том, дыхание стало резким, когда он ускорил темп, врезаясь в него без передышки; Гарри двигался ему навстречу с каждым толчком, постанывая от неумолимого давления. Как будто Том мог устать от него после стольких лет, проведённых в сплетении их жизней воедино. Как будто это вообще было возможно. Гарри рассмеялся над оскорблением, вскрикивая, когда Том столкнул его за край удовольствия, издавая удовлетворённый звук, когда почувствовал, как изливается в него; ноги Гарри сомкнулись, удерживая его внутри, даже когда он обмяк. — Мне стоило бы оставить тебя здесь, — задумчиво сказал Том, проводя большим пальцем по диким меткам, которые оставил на шее Гарри. — Где твоё место. Вмещающим меня. Навсегда. — Может, сходить в туалет будет немного сложновато, — улыбнулся Гарри. — Почему? Ты можешь ходить прямо здесь. Мы будем использовать очищающие чары. А я буду опорожняться внутри тебя. Том провёл языком по его горлу, пока Гарри дрожал от этой мысли, от того, как сильно он этого хотел, хотя знал, что не должен. Том обожал его стыд, его восторг, похороненный под ним, его готовность подчиниться желаниям Тома, быть заявленным им, отмеченным, как собака. Он хотел видеть эту смущённую потребность, всё тело Гарри, разбитое и истекающее ею, когда он поддаётся глубине желаний Тома. Он хотел видеть мучительную гордость Гарри, когда он убивает ради Тома, разрывает свою душу, как топор, раскалывающий бревно. Том Реддл был существом желания, но он никогда не хотел ничего так сильно, как увидеть Гарри развязанным, освобождённым от оков. Он не будет слишком сильно изменён, Том был уверен. Убийство в акте спасения не будет полностью противоречить натуре Гарри; если бы он нанёс Морфину всего на два-три удара больше, он уже был бы убийцей. Том помнил ту ночь со всей святостью, с которой ученики вспоминали своего плотника, сына Божьего, его корону из поцелованных кровью терний. Том никогда не отказывался от своей работы над ритуалом Крестража. Гарри был прав, удержав руку Тома тем днём в поместье Реддлов; он был всего лишь мальчишкой, позволившим ярости и отчаянию ослепить себя. Он знал лишь скелет магии, стоящей за Крестражем, самое поверхностное понимание теории, едва ли достаточно, чтобы поставить на кон свой собственный разум и магию, не говоря уже о Гарри. Но Том был уверен, что его терпение и усердная работа над проклятиями принесут плоды. Всё это будет чисто гипотетическим, пока не будет проверено на практике, но в течение года Том знал, что у него будет ответ на возможность истинного бессмертия, или, по крайней мере, настолько истинного, насколько может достичь смертный. И Гарри будет рядом с ним, его партнёр во всём, единственный, кто разделит с ним вечность, с разрешения Гарри или без. Прощение может прийти позже, если оно вообще понадобится. Если бы Том мог, он бы поместил в них души друг друга. Иногда казалось, что Гарри уже носит этот кусочек его, эфемерный осколок, в котором, как все, казалось, были уверены, заключается их сущность, та часть их, которая делает их людьми. — Где твои мысли? — прошептал Гарри, проводя рукой по волосам Тома, слипшимся от пота. — На моих плечах, — сказал Том, усмехаясь выражению лица Гарри. — Всё моё внимание приковано к тебе, не волнуйся. Гарри задумчиво хмыкнул, обхватывая рукой шею Тома, притягивая достаточно близко для поцелуя; губы скользнули вместе лениво, кончики их языков окунулись в мелкие воды, словно пробуя температуру. — Я люблю тебя, — прошептал Гарри, как будто делился секретом, хотя он говорил это годами. Он погладил спину Тома. — Как продвигаются твои интриги? — Адекватно, — сказал Том, думая об одной интриге в частности, её чертежи были спрятаны в зачарованной комнате в подвале, куда никто другой никогда не наткнётся, сам Гарри играл центральную роль, голубая роза мечты распускалась в подмороженном саду. — Том, дорогой, ты пробовал рислинг? Это Мюллер. Я знаю, все приличные семьи отвернулись от него, когда они начали продавать его магглам, но после их маленькой стычки там семья снова стала только волшебной, как и должно быть. Сейчас он гораздо доступнее; наверное, они отчаянные, но это то, что получаешь, когда окружаешь себя грязью. — Франческа Гойл кокетливо хихикала, имея в виду магглов, ссорящихся из-за Германии, теперь, когда их разрывание мира было закончено. Третья дочь семьи, и уже девятнадцать без обручения; она, должно быть, чувствовала себя тоже довольно отчаянно. Том вежливо улыбнулся и сделал деликатный глоток вина, опалово-розового цвета. Он почти пропустил запах — Амортенция много лет не имела для него запаха, симптом его собственного скандального зачатия, без сомнения. Теперь он уловил слабые следы масла, того, которое Гарри использовал на своих квиддичных кожаных доспехах, чтобы предотвратить натирание. Заклинание сработало бы так же хорошо, но он всегда предпочитал работать руками — милая деревенская привычка. Запах будет пропитывать его кожу, пьянящая смесь пота и оливок, которая стала для носа Тома чем-то изысканным за последний год. Он часто жалел, что не может использовать испачканную кожу Гарри для производства духов, чтобы чувствовать этот запах в течение всего дня. Том проглотил своё лёгкое удивление от того, что вообще что-то почувствовал от зелья, а затем отпил вина. Он ничего не почувствовал, как и ожидалось. Дети, зачатые от Амортенции, в основном невосприимчивы к её эффектам, что сильно разочаровало Вальбургу, так как она отнеслась к своему назначению предотвратителем доз Тома очень серьёзно. Он одарил Гойл обаятельной улыбкой, прежде чем поставить почти полный бокал на поднос проходящего мимо домового эльфа. — Боюсь, это не совсем по моему вкусу. Он наслаждался её ошеломлённым шоком безмерно. Эти министерские приёмы обычно были невыносимо скучными; Том был почти благодарен Гойл за смену обстановки. Затем он заметил Винду Розье. Старшая дочь богатой, престижной семьи Розье, она имела право выбора в брачных контрактах, прежде чем отвергла их все в пользу того, чтобы стать генералом Гриндевальда. Она не считалась Нежелательным Лицом, защищённая взятками родителей, и поэтому могла посещать министерские мероприятия и тому подобное вместо своего Хозяина. Спенсер-Мун, конечно, не хотел бы ничего больше, чем самолично оттащить её в Азкабан, но увы, он позволял себя связывать по рукам и ногам ограничениями правительства, которое, несмотря на все его попытки, заботилось больше о деньгах и родословной, чем о так называемом правосудии. Том был далеко не единственным работником Министерства, ведущим постоянный разговор с самым разыскиваемым преступником Волшебной Британии. Том прошёл через зал, вежливо отвечая на каждое приветствие на своём пути, пока не встал лицом к лицу с Розье, которая неприлично скривилась на него. Она не была склонна к светским любезностям, что, как он подозревал, и привело к тому, что она отказалась от чистокровного высшего общества в пользу разжигания войны. — Мисс Розье, — тепло сказал Том. — Как приятно видеть вас снова. — Реддл, — нахмурилась Розье. Она всегда ненавидела его с его первого обеда с Гриндевальдом, будь то из-за воображаемой оскорблённой романтики, превосходства крови или страха замены, Том не был уверен. — Интересно, обдумывал ли ваш отец-лорд моё предложение, — беспечно спросил Том, почти уверенный, что это была истинная причина её появления. Гриндевальд был вынужден перестать отправлять послания с совами или своим обученным ястребом после слишком многих случаев перехвата Министерством. Розье сердито посмотрела на него, передавая сложенный пергамент. Перевязанный лентой и надушённый; никто не мог отрицать, что у Тёмного Волшебника был стиль. Он был зачарован так, что обжигал руку любого, кто не был Розье или Томом, прежде чем самовоспламениться. Стильно и бесконечно параноидально. Том сунул письмо в зачарованный карман своей мантии, существовавший именно для этой цели. Последнее, что ему нужно было, — чтобы Гарри рылся и потерял руку. Он ждал, пока Гарри, сытый и выебаный, погрузится в глубокий сон, прежде чем спуститься в подвал и прочитать ответ Гриндевальда. Он соглашался, что идея Тома имеет смысл, но не хотел присваивать победу Тома себе. Там были его обычные грандиозные, загадочные излияния, прежде чем он наконец пожелал Тому удачи в осуществлении мечты. Он был странным человеком, но Том думал, что именно это делает с человеком восемьдесят лет. Он сжёг письмо сам. Гарри зашевелился в самые ранние утренние часы, прижимая нежные поцелуи к лицу Тома, как россыпь веснушек. — Солнце ещё не встало, — пожаловался Том, отказываясь открывать глаза. Тёплый выдох коснулся его кожи, когда Гарри рассмеялся. — На этой неделе ранний график тренировок, — извинился Гарри, поглаживая щёку Тома, вероятно, с каким-то лунным выражением лица. — Если со мной когда-нибудь что-то случится, я не хочу, чтобы ты делал что-то необдуманное. Том всё же открыл глаза при этих словах, изучая лицо Гарри на предмет следов сонной эссенции. Его кожа выглядела чистой, только немного темнее там, где льняная ткань вдавилась в его щёку, пока он спал. — Ты что-то увидел? Гарри покачал головой. — Просто ощущение. Что-то, что я видел раньше. Чувствовал, что должен сообщить тебе. Даже если я умру, я найду путь обратно к тебе. Наберись терпения. — Ты не умрёшь, — сказал Том, автоматический отказ. — Мне нужно заставить тебя остаться дома? Гарри улыбнулся. — Обещаю, я справлюсь с тренировкой по квиддичу. Я знаю, ты думал об этом. О смертности и всё такое. Я просто хотел дать тебе немного покоя. Том не чувствовал покоя. Он чувствовал, что должен обезвредить Гарри и держать его прикованным к ванне до конца дня, на всякий случай. Гарри выглядел изумленно, как будто наблюдал за сценой на экране сознания Тома. — Сегодня я буду в порядке, — заверил его Гарри, плохо. — Вообще я буду в порядке, вот что я пытаюсь сказать! Имей немного веры. — Вера для детей и умственно неполноценных, — сказал Том. — Для людей, которые принимают ложь за факт. — Я никогда не солгу тебе, — пообещал Гарри, припечатав последний поцелуй к лицу Тома, прежде чем выскользнуть из кровати. Он быстро оделся в тренировочные кожаные доспехи и исчез в облаке летучего пороха. Том подумывал последовать за ним, отказавшись выпускать Гарри из виду. Его смутные, пророческие заверения оставили Тома потрясённым, внезапно уверенным, что Гарри отправляется навстречу неминуемой смерти, по-идиотски убеждённый, что преодолеет её без помощи Крестража. Возможно, он сделал что-то, свой собственный ритуал, чтобы обеспечить своё выживание. Том не мог представить, чтобы Гарри сделал это, не сказав сначала Тому; его готовность делиться была постоянной на протяжении всей их жизни. Но, возможно, Гарри хотел сделать это сюрпризом — единственный способ, которым он с радостью подсовывал Тому ложь, успокаивая себя тем, что, поскольку Том в конце концов узнает правду, временная ложь не считается. Том обдумывал возможности, одеваясь на работу, — очередной день бесконечных, бессмысленных заседаний о войне, о статуте, об экономике, светлые и тёмные фракции отказывались прийти к какому-либо соглашению из чистого упрямства. Существовало несколько зелий, которые давали принимающему относительную неуязвимость, хотя их нужно было принимать ежедневно, и они были трудны в приготовлении, безусловно, выходя за пределы способностей Гарри и, вероятно, слишком дороги для него, чтобы он решился их купить. Сколько бы денег ни принесли им наследство Тома и его собственные сводные братья, Гарри всё ещё не мог избавиться от лет бедности, ненавидел покупать что-либо, что не было явной необходимостью. Размышления Тома провели его через утреннюю скуку, а затем в начале дня Министерство было охвачено какофонией: общезальное объявление о важности величайшей. Геллерт Гриндевальд был взят живым под стражу, побеждённый в дуэли Альбусом Дамблдором. Это само по себе было не так удивительно; Волшебная Британия годами ждала, когда Дамблдор победит Гриндевальда, и хотя репутация профессора Трансфигурации как Великого Волшебника всегда казалась Тому странной — не то чтобы у него была история дуэлей. Насколько Том знал, Дамблдор вообще никогда не участвовал в битвах — он предполагал, что для этого должна быть причина. Истинный шок пришёл позже, в виде отчёта мракоборцев, который обрушился на Министерство, как цунами: Дамблдор нашёл помощь не в лице какого-либо мракоборца или мастера-дуэлянта, а резервного ловца «Паддлмир Юнайтед», Гарри Поттера. — По-видимому, они Аппарировали по всей Британии, — сказал Бартемиус Крауч-младший, личный помощник Тома, гиперактивный мальчик на четыре года младше Тома. Его назначение Томом вызвало некоторые вопросы, так скоро после скандала с Мавериком, но то, что отец Бартемиуса был уважаемым, агрессивным главой Д.М.Л.П., помогло сгладить некоторые перья. — В конце концов оказались на поле «Паддлмира» на пару минут, и Поттер прыгнул в их пространство Деаппарации до того, как оно закрылось. — Конечно, он это сделал, — сказал Том, ярость послала странное онемение по всему его телу. Том чувствовал, как гнев кипит в его крови, как масло, разлитое по реке, раньше. Он даже чувствовал его по отношению к Гарри. Но он никогда раньше не был настолько взбешён, что весь его разум, казалось, замерзал, как будто пытаясь предотвратить извержение. Он оставался в своём офисе, пока последние работники Министерства не разошлись по домам, а затем вернулся по каминной сети в поместье Реддлов. Гарри опередил его, сгорбившись под ощутимым истощением, и впервые в памяти Тома он смотрел на Тома с чем-то, близким к настороженности. — Похоже, у тебя был долгий день, — сказал Том, тон пустой, выражение лица пустое, разум всё ещё замёрз, как пруд зимой. Он осмотрел Гарри на предмет явных травм и не нашёл ни одной. Но это не означало, что их не было спрятано под его кожаными доспехами. — Том... — начал Гарри, прерванный заглушающим заклинанием Тома. Том бросил Гарри в кресло и связал его для верности. — Не думаю, что я в настроении слушать твои оправдания, — сказал Том, исчезая одежду Гарри. Были синяки, но ничего, чего Том не оставил бы сам. — И подумать только, ты годами донимал меня из-за чаепитий с этим человеком. Лицемерие поразительно. Я почти впечатлён. Гарри поморщился, а затем, с сосредоточенным напряжением, сломал намордник Тома, хотя даже не попытался двинуться с кресла. — Прости. — Ты подозревал, что можешь не пережить дуэль, и всё равно бросился на него, — сказал Том, ярость наконец начала прорываться сквозь лёд. Это было единственным, что объясняло загадочное послание Гарри тем утром. Я никогда не солгу тебе, — улыбнулся Гарри, лгая Тому в лицо в их постели. Гарри пришёл в отчаяние. — Я не знал, это не было запланировано, клянусь. Милый... — Не надо, — прошипел Том, подходя к нему, пока его тень не поглотила Гарри целиком; его зелёные глаза расширились, когда он запрокинул голову, чтобы посмотреть на него. Желание разорвать его грудь и съесть его сердце, как голодный волк, было настолько сильным, что почти ослепляло. Гарри разорвал магию, связывающую его руки, и на мгновение Том подумал, что они будут драться физически, избивая друг друга до крови — возможно, это было бы полезно для них обоих, это, несомненно, было бы полезно для Тома — но Гарри использовал свою обретённую свободу только для того, чтобы притянуть Тома ближе, уткнувшись лицом в его живот. Долгосрочная привычка на мгновение преодолела ярость Тома; он начал гладить кудри Гарри, прежде чем передумать и сжать его горло в сильном кулаке. — Я люблю тебя, — выдохнул Гарри, отказываясь отпускать мантию Тома, но позволяя Тому откинуть его голову назад, пока угол не стал болезненным, пробиваясь сквозь хватку Тома, чтобы глотнуть воздуха. — Я действительно не знал, что что-то случится — я помнил только проблески, что сегодня будет важный день, но не почему. Когда они появились на поле, это было просто... инстинкт. У меня было чувство, что я должен последовать за ними. — Упаси Мерлин, чтобы ты не руководствовался своими чувствами, — усмехнулся Том, ожидая, что собственное раздражение Гарри вспыхнет в ответ на его, но Гарри только смягчился, тая с каждой секундой, проведённой под рукой Тома, несмотря на то, что прикосновение было недобрым. — Что именно случилось? — Дамблдор и Гриндевальд Аппарировали на поле во время дуэли, — объяснил Гарри. — Я не думаю, что они планировали это. Они Деаппарировали через несколько секунд, и я последовал за ними... — Чудо, что тебя не расщепило, — сердито сказал Том. — Не говоря уже о том, чтобы влезть в середину дуэли. — Я действительно немного сделал, — пожал плечами Гарри. — Он был так сосредоточен на Дамблдоре. Он даже не отреагировал, когда я обезоружил его. — Ты обезоружил Гриндевальда? — Том уставился на него, Гарри выглядел застенчиво, как будто не понимал ничьего благоговения перед тем, что он победил самого печально известного Тёмного Волшебника Европы всего лишь обезоруживающим заклинанием. Как будто это было легко. — Где его палочка? — Отдал Дамблдору. Какая мне польза от второй палочки? — Ты такой дурак. Том прижал Гарри к сиденью и сел на его бёдра, его рука была жёсткой полосой ограничения у основания горла Гарри. — Ты никогда не сделаешь ничего подобного снова. — Вероятно, сделаю, — сказал Гарри. — Ты знаешь, какой я. Но я не оставлю тебя, не насовсем. Это было то другое, что я вспомнил, вроде. Может случиться что-то плохое, но это не продлится долго. Я вернусь к тебе, чего бы это ни стоило. — С тобой ничего плохого не случится, потому что я собираюсь отделить твои конечности от тела. Я буду держать тебя именно там, где хочу. Ты никогда больше не покинешь поместье. Если будешь очень хорошим, я, возможно, позволю тебе оставить свой язык. — Том провёл рукой по изгибу плеча Гарри, мышца, обёрнутая нежной кожей. Он представлял отделение, удаление этих совершенных рук, этих великолепных ног. Он сохранит их, возможно, будет держать руки Гарри в своей прикроватной тумбочке, чтобы легко получать доступ к его прикосновениям. У Гарри даже не хватило смелости выглядеть напуганным, вместо этого он одарил Тома изумительной улыбкой, обнимая его. — Но тогда как я смогу обнимать тебя? Он повернул голову, чтобы поцеловать руку Тома. — Ты правда думаешь, что я оставлю тебя? Ты застрял со мной и всей моей безрассудностью. Даже если я умру первым, я просто буду тебя преследовать. — Никто из нас, — твёрдо сказал Том. — Не умрёт. Он не позволит этому случиться; потратить время на совершенствование ритуала было необходимо, но всё терпение и тщательность в мире будут сведены на нет наглостью Гарри. Планы придётся пересмотреть и ускорить немедленно. Том был дураком, позволив Гарри держать поводок собственной безопасности; он никогда не совершит эту ошибку снова. Почти все в Волшебной Британии, дураки, которыми они были, явно ожидали, что арест одного лишь Гриндевальда станет концом войны, как будто он в одиночку обрушил разрушения на всю Европу и, по-видимому, на какой-то американский город. Они ожидали, что всё вернётся к тому, что было до войны; последняя война, которая проехалась когтями по Волшебной Британии, была в Средние века, ужасное столкновение между языческими ведьмами и волшебниками и фанатичными христианами, убивавшими целые группы друг друга из-за религии, как обычные магглы. Нынешние британцы явно забыли шрамы, которые битвы их бабушек и дедушек оставили по всей стране, по всей их культуре, древняя магия была насильственно подчинена под тяжестью Бога, пока то, что осталось, поддерживалось лишь горсткой семей, относились к этому со страхом и криминальностью, варварское христианство приравнивало естественное, змей и любопытство, к порочности. Йоль стал Рождеством; Ēosturmōnaþ стала Пасхой, жертвоприношения, необходимые для великих подвигов магии, стали дарением безделушек и монет для Церкви. Волшебники любили думать, что они стоят выше банальности магглов, но эти верования настолько тщательно пропитали волшебный мир, что даже многие чистокровные семьи, казалось, забыли старые пути. Во время своего жаждущего исследования мира магии, которого Том был слишком долго лишён, он обнаружил, что самая интересная информация находится в архаичных текстах, не позднее VIII века, после которого христианизация, по-видимому, сделала многое из волшебной истории, по меньшей мере, ненадёжным. Было время, очень долгое время, когда магглы знали и почитали ведьм и волшебников как проводников самой земли и различных духовных сфер. Друиды, позже переписанные как святые, позже сожжённые на кострах, после того как овечьи массы отвернулись от веков равновесия. Людей невероятно легко отвлечь. Всего одна книга, горстка битв, и они практически завоевали себя сами. Удивительно, как они вообще выжили как вид. Как будто для подтверждения мысли Тома, волшебные газеты объявили Волшебную войну оконченной, как будто поражение Гриндевальда сделало десятилетия хаоса бессмысленными. Министерство похлопало себя по плечу за хорошо проделанную работу, хотя они ничего не сделали. Старейшины Визенгамота искали Дамблдора для кресла министра, хотя сам человек отказался. Все притворялись, что не помнят сотни — возможно, тысячи — сторонников Гриндевальда, которые были виноваты в том, что его возмущения переросли в войну изначально. Они были настолько наивны, что это переходило в глупость; не было такого понятия, как возврат к жизни после войны. Маггловский Лондон, Том был уверен, никогда полностью не забудет Блицкриг. И солдаты Гриндевальда, как бы ни забыл их «Пророк», никогда не забудут самого человека и его возвышенной цели, к которой они стремились. Новая ведьма или волшебник могли подать заявку на кресло в Визенгамоте каждые семнадцать лет; эта должность основывалась не на заслугах, а на наследии. Было семьдесят кресел, представляющих первых семьдесят волшебников, которые изначально сформировали этот орган, и семьдесят первого никогда не будет. Шестьдесят четыре кресла были в настоящее время заняты, предназначены для передачи тому наследнику, которого их нынешний обладатель сочтёт подходящим. Остальные шесть принадлежали либо семьям, чьи линии со временем прервались, как Певереллы, Когтевран и Гриффиндор, либо чьи кресла были освобождены по требованию, как Гонты, тюремное заключение Марволо, а затем и Морфина в Азкабане лишило их права на членство в Визенгамоте. То, что у Гонтов вообще было кресло, сначала удивило Тома; он не осознавал, что эта ветвь линии Слизерина была такой старой. Но он не будет претендовать на кресло Гонтов, позволив ему кануть в безвестность, как и заслуживали эти близкородственные идиоты. Вместо этого, как он и планировал, когда впервые увидел драгоценную эмблему на древнем, пустом кресле, Том будет претендовать на кресло Слизерина. Лордства Основателей Хогвартса были больше похожи на почётный титул, чем на что-либо ещё. Любые владения или поместья, которые они когда-то имели, были давно пустыми колодцами, но Тому не нужен был величественный замок или состояние, имея более чем достаточно материального богатства от Риддлов. Ему нужно было уважение и юридическое влияние, которое дало бы ему лордство в Визенгамоте, и то, которое имя Слизерина несло в частности. Единственным другим человеком, который в настоящее время занимал кресло Основателя, была Хепзиба Смит, чьей семье удалось успешно сохранить свою родословную Хаффлпаффа на протяжении поколений. Визенгамот очень редко заседал в полном составе. Для проведения судов или голосования по новым законам было достаточно всего семи членов. Единственным случаем, когда присутствие члена было обязательным, была присяга нового. Заседания Визенгамота были открыты только для чиновников Министерства и проверенных членов прессы, но амфитеатр был заполнен до отказа, когда Том прошёл через море пурпурного, его лицо было безмятежным, когда он смотрел на трон своего предка с торжеством. Он приветствовал знакомый змеиный S шипением, прежде чем занять своё законное место. Испытание было простым, архаичная магия, встроенная в сами кресла с помощью крови каждого из оригинальных волшебников. Только прямой потомок мог коснуться кресла, не будучи жестоко отвергнутым, попытка помешать потенциальным узурпаторам даже пытаться. Кресло приветствовало Тома тепло, со всей любовью, которую его собственная семья отказала ему. На одно долгое мгновение комната была наполнена шумом, члены Визенгамота смотрели на Тома с диапазоном от приятного изумления до сдержанного пренебрежения, в то время как ударные волны камерных ламп запечатлели это событие. Наконец, леди Марчбэнкс, как старейший председательствующий член, призвала к порядку. — Лорд Слизерин, — сказала она строгим голосом, усиленным её палочкой. Он останется Риддлом за пределами этой комнаты, но в кресле он будет носить имя своего предка. — Клянётесь ли вы поддерживать святость этого органа и магии, защищать и оберегать магию в полную силу своих способностей и представлять благополучие своей страны без личной выгоды? Прекрасная клятва для руководящего органа, состоящего исключительно из богатейшей элиты страны, которая постоянно унижала святость магии в соответствии со своими тривиальными прихотями. Но Том улыбнулся своей самой любезной улыбкой. — Клянусь. Возрождение давно умершего кресла Визенгамота, которое не проводилось с тех пор, как Майер Ротшильд вернул кресло Бахраха, пустовавшее всего сто лет, по сравнению со слизеринским, которое пролежало бездействующим более трёх столетий, доминировало в заголовках Волшебной Британии в течение нескольких недель. Было много лестных фотографий Тома, наряду со статьями, описывающими его впечатляющие достижения сначала как образцового ученика Хогвартса, затем как самого молодого заместителя министра, а теперь как самого молодого волшебника, когда-либо приведённого к присяге в Визенгамоте. Ведьмы и волшебники наперебой обсуждали его способность занимать такие должности в возрасте всего девятнадцати лет, хотя все они, казалось, соглашались — как бы неохотно ни было — что он довольно талантлив. Хотя постоянное внимание было несколько приятным, фокус Тома оставался на первом законе, который он предложит на следующем заседании. Он должен был быть одновременно достаточно шокирующим, чтобы вызвать интерес, и достаточно логичным, чтобы завоевать голоса — тонкий мост, по которому нужно пройти. Том наслаждался вызовом. Том говорил о своём плане, пока его Рыцари пили хорошо выдержанный виски из запасов его бабушки и дедушки. Они понятия не имели, что напиток был маггловским, и их слепое удовольствие от него забавляло его; они только обменивались тайными усмешками, пытаясь угадать, с какого волшебного винокуренного завода он был. — Этот закон должен защищать грязнокровок? — недоверчиво спросил Растабан. — Он должен защищать магических детей, — поправил Том. — Отделяя их от загрязнённого маггловского мира. — Почему бы просто не позволить им гнить в нём? — спросил Родольфус. — Это их мир, в конце концов. — А кто тогда будет управлять волшебными магазинами? Ты? Твои дети? — спросил Том. — Кто будет ухаживать за садами в твоих поместьях? Кто будет готовить еду в твоих любимых ресторанах? Страна не может управляться одними правителями. Им нужны будут люди, которыми можно управлять. Наше население и так слишком мало, оно становится меньше с каждым поколением, поскольку всё больше чистокровных семей не могут иметь детей, всё больше полукровок и грязнокровок покидают Волшебную Британию ради маггловского мира или уезжают за границу. Опять же, вы не видите общей картины того, что влечёт за собой истинное наследие. — И кто должен будет взвалить на себя бремя воспитания этих грязнокровок? — спросил Орион, один из немногих Рыцарей Тома с какой-либо предусмотрительностью. — Они будут на попечении государства? Волшебных семей? — И то, и другое, — сказал Том, награждая его улыбкой, довольный его интересом. — Будет введена программа опекунства вместе с пособием на удовлетворение их потребностей. Есть много линий, нуждающихся в наследниках, торговых волшебников, нуждающихся в учениках. Их отчаяние пересилит их собственные личные отвращения. И возможно, что не каждый ребёнок-грязнокровка будет нуждаться в помощи своих высших; если их маггловские родители окажутся достаточно полезными, они будут переведены в волшебный мир вместе со своими детьми, им дадут низкоквалифицированную работу и будут обращаться как со сквибами. За столом всё ещё было явное отвращение, но под таким углом, когда магглы сравнивались со сквибами, а их магические дети — с крестьянами, закон начинал казаться более приемлемым. Это было всё доказательство, которое нужно было Тому для его успеха; если он сможет убедить этот стол, полный чистокровных полудурков, он сможет убедить их родителей в судах. Светлые семьи, он знал, проголосуют за закон в любом случае. Они в основном были довольны оставаться невежественными в том, что касалось магглов, но стремились видеть себя благодетелями, и Том был уверен, что его собственные показания как полукровки, оклеветанного и истязаемого в маггловском мире, будет достаточно, чтобы убедить их; их голоса часто направлялись сантиментами, а не силлогизмами. Это привело к отсутствию сохранений в области Тёмных Искусств. Это привело к появлению цензурного ярлыка «Тёмные Искусства» изначально, как будто они исторически не были частью магии, столь же естественной и аморальной, как и любая другая. Во времена Слизерина в Хогвартсе Тёмные Искусства были таким же предметом, как и любой другой, его обучение тщательно проводилось самим Основателем. Том мог только представить, чему бы он мог научиться у своего предка, даже больше, чем дали ему его многочисленные гримуары и дневники. То, что они были низведены до предмета, предназначенного только для защиты от них, было оскорбительно в высшей степени. Ритуалы, тайные знания, опьяняющая работа с проклятиями — всё было изгнано в пользу обезоруживающих заклинаний и Патронуса. Они тоже имели своё место, конечно, и Том был особенно привязан к Патронусу, всегда рад видеть лань Гарри, его голос, льющийся из неё, как пул яркой нити — но они были ничем по сравнению с тем, чему можно было научить, что каждая начинающая ведьма и волшебник заслуживали знать, истинная широта магии и всех её возможностей. Сначала закон о грязнокровках, как его последователи прозвали его. Затем учебная программа Хогвартса. У Тома было так много решений проблем, которые пронизывали Волшебную Британию, как трещины в скорлупе яйца. Он исцелит всё это, даже если ему придётся тащить остальных волшебников к процветанию. Он отказывался править сломанным миром. Когда он сказал об этом Гарри, который внёс свои правки в работу Тома, немного смягчив её, чтобы она звучала более приемлемо для других, тот только покачал головой. — Эго у тебя, — усмехнулся он, напевая, прижимаясь губами к коже Тома, целуя его шею. — Что ж, не могу сказать, что ты не заслужил этого. Лорд Слизерин, — прошипел он, любовно высмеивая. — Что ещё ты запланировал, помимо реформы образования и захвата Министерства? — Этого недостаточно? — сухо спросил Том, запрокидывая голову, чтобы освободить место для рта Гарри. — Я думал об обновлении брачных законов, нейтрализующих гендерные аспекты. В конце концов, сами обряды изначально были бесполыми. Только закон Улика Гэмпа определил это. Гарри отстранился, его взгляд был ярким и тёплым, как огонь в камине. — И, полагаю, ожидается, что министр будет первым, кто воспользуется этим. Это твоё предложение, тогда? — Ты предпочёл бы, чтобы я встал на колено? — прошептал Том, позволяя Гарри двигать его за бедро, придвигаясь ближе. Он провёл рукой по горячей коже руки Гарри, сладкому склону его плеча, его дрожащему горлу, улыбаясь, когда тот вздрогнул, всегда такой чувствительный, такой жаждущий прикосновений Тома. — Иначе ты скажешь «нет»? — Я хотел жениться на тебе с восьми лет, — признался Гарри, замерев, когда Том снял с него остатки одежды; его дыхание перехватило, когда они прижались друг к другу полностью, ничто, кроме дрожащей плоти, не разделяло их. — Я был так расстроен, когда узнал, что не могу. Я даже не совсем понимал, что такое брак, я просто знал, что хочу быть с тобой навсегда. — Ты будешь, — пообещал ему Том. Он позаботился об этом. Амфитеатр был почти полон на следующем заседании Визенгамота, все жаждали услышать первое предложение нового лорда Слизерина, и Тому было бы жаль разочаровывать. Судя по немедленной волне возмущения, прокатившейся по залу, он не разочаровал. Он ожидал последующих дебатов, тщательно продумал каждый возможный аргумент и ответил на все из них с одинаковой уравновешенной сдержанностью. Он предоставил доказательства их сокращающегося населения, количество ведьм и волшебников, погибших в маггловской войне, не говоря уже о выходках Гриндевальда, которые довели их отдел Модификации Памяти почти до предела. Чарлус был рад предоставить Тому эти записи, рад помочь любым магическим детям, которые могли томиться, как и его брат, брошенные волшебным миром слишком надолго; его похвала предложению Тома была раздражающей, но всё ещё полезной. На вопрос лорда Блэка о том, куда поместить этот новый приток детей, Том предложил то же решение, которым поделился с сыном этого человека, перечислив имена торговых волшебников, которых он опросил, воодушевлённых мыслью о получении учеников, независимо от их крови, наряду с чистокровными, нуждающимися в наследниках, хотя те были немного более сдержанны. — Этот закон стремится сделать этих магглов осведомлёнными о способностях их детей ещё в младенчестве, — нахмурился лорд Малфой. — Зачем так рано? Несомненно, случайная магия грязнокровок не начинается до двух лет, как у большинства волшебников. — Я вырос в маггловском приюте, — сказал Том суду, наслаждаясь сдерживаемыми вздохами. — К тому времени, как я научился говорить, многие из этих магглов боялись меня и ненавидели меня за свой страх. Многие годы я не мог этого понять. Моё первое изгнание дьявола произошло, когда мне было шесть лет. Оно не было последним. У магглов были столетия, чтобы развить глубокую ненависть ко всему, что они могли осудить как колдовство или дьявольщину. Каждый год магические дети с маггловской кровью остаются страдать от их рук. Многие из них не доживают до получения письма из Хогвартса. Для некоторых это даже не вопрос жестокого обращения. Он поманил Алека Дормера вперёд, шестикурсника-когтевранца-грязнокровку, которого Том подготовил для его нынешней должности Британского Молодёжного Представителя, как потому, что его тихо-вопросительная личность не делала времяпрепровождение с ним невыносимым, так и потому, что Том готовился к этому самому моменту очень долго. — Мои родители оба магглы, — начал Алек, спокойный и, казалось, не тронутый собственной речью. — Я впервые проявил магию, когда был слишком мал, чтобы помнить. Я не уверен, что именно я сделал, но они убедились, что я болен, либо физически, либо умственно. На протяжении всего моего детства я подвергался бесчисленным экспериментальным процедурам, медицинским осмотрам, граничащим с пытками, лекарствам, от которых мне становилось невыносимо плохо, и электрошоку. На той неделе, когда профессор Флитвик прибыл с моим письмом из Хогвартса, мне была назначена лоботомия — варварская маггловская операция, в которой они отрезают части вашего мозга, оставляя вас с разумом младенца. Я провёл месяцы в больничном крыле, проходя лечение от недугов, вызванных маггловскими врачами. Если бы мои родители были осведомлены о магии, когда я был младенцем, всего этого можно было бы избежать. После украдкой взгляда на Тома, который кивнул, Алек вернулся на своё место у задней стены. Том позволил Визенгамоту и прессе мгновение переварить показания. — У нас есть записи о том, что в среднем пять процентов ожидаемых первокурсников никогда не прибывают, большинство из них умирают задолго до этого. — Если всё так ужасно, — протянула леди Крэбб, — Почему это не было рассмотрено раньше? Том улыбнулся с невинным видом. — Признаюсь, миледи, мне тоже любопытно, почему этого не произошло. На данный момент наше население просто не может продолжать существовать с текущими прогнозируемыми темпами. И, лично я считаю, что магия священна, а магические дети, независимо от их обстоятельств при рождении, должны быть защищены. — Конечно, должны, — согласилась леди Лонгботтом. — Но как именно мы собираемся информировать всех этих магглов? Детей информируют в одиннадцать лет, так как это возраст, в котором Хогвартс принимает их. Их личности известны только администраторам, и школа всегда была, и справедливо, отделена от Министерства. — Не полностью, — указал Том. — Попечительский совет контролирует учебную программу и, в некоторой степени, наём и увольнение преподавателей. И этот суд контролирует Совет. Том ждал, пока Дамблдор, недавно назначенный Главным Законодателем вместо своего категорического отказа баллотироваться на пост министра, заговорит на протяжении дебатов. Он был слегка удивлён, что у этого вмешивающегося во все дела старика ушло так много времени, чтобы высказать мнение, но теперь он поднял руку, призывая толпу к тишине; их драматическое благоговение показалось Тому откровенно нелепым. — Если позволите, — вежливо сказал Дамблдор. — Уважаемые лорды и леди суда, лорд Слизерин, — добавил он, глядя на Тома с рассчитанным теплом. — Как заместитель директора Хогвартса, признаюсь, я потрясён и, действительно, сожалею, узнав, что такие ужасные вещи происходили с нашими учениками без нашего ведома. Как и сказал лорд Слизерин, защита детей имеет первостепенное значение. Я не вижу причин, по которым их родителей нельзя информировать раньше, таким образом, надеюсь, предотвращая годы страха и вреда, какими бы благими намерениями они ни руководствовались. Я сам готов принять эту миссию. Но я не понимаю, как изъятие целых семей из их домов и средств к существованию будет полезно. У магглов нет законодательных прав в Волшебной Британии. Какая жизнь будет у этих родителей? — Та, которая защищает их детей, — сказал Том, не задумываясь, принимая мальчишескую улыбку, которая, надеюсь, сыграет на его недавнем выпуске и сохранившейся фамильярности с профессором. — Профессор, — он почтительно кивнул, учтиво, дополняя уловку. — Защита магических детей — только первая цель этого закона. Вторая — защита самой магии. Как уже упоминалось, десятилетия выходок Гриндевальда оставили след как на волшебной, так и на маггловской Британии, и, хотя я уверен, что говорю от имени всех нас, когда благодарю вас за то, что вы положили ему конец, он работал не один. Только на прошлой неделе группа его последователей прорвалась через маггловский Лондон. Они всё ещё создают беспорядок на континенте, в основном во Франции и странах Балтии. Всё это ослабляет силу Статута Секретности, нашей единственной реальной защиты от магглов, которые превосходят нас числом в десять раз. Но виновато не только безумие волшебников; я собрал некоторые цифры и детали по случаям Модификации Памяти за последние годы. Вы заметите, что ошеломляющий процент случаев раскрытия магии совершается магглами — для ясности, маггловскими родственниками магических детей, обычно непреднамеренно или в момент необдуманного энтузиазма. И на данный момент закон гласит только то, что детям с маггловской кровью не разрешается раскрывать свою магию никому из магглов, кроме своих собственных родственников, что безответственно расплывчато. Ребёнку с очень большой семьёй, например, разрешено делиться своими знаниями с пятнадцатью-тридцатью магглами. Двоюродные братья и сёстры, бабушки и дедушки, зятья и невестки. Честно говоря, профессор, просто слишком много магглов, которым нельзя доверять хранение этого секрета. Я понимаю, что это трудный выбор — и этот закон действительно гарантирует, что родителям дают выбор, за исключением случаев реального жестокого обращения. Но это выбор, который не даётся выросшим среди магглов ведьмам и волшебникам, их просто выкидывают в одиннадцать лет в волшебный мир с очень небольшой подготовкой. Это всё равно что оказаться в чужой стране, на языке которой ты едва говоришь. Этот закон просто даёт этим семьям больше одного варианта: они могут отпустить своего ребёнка, чтобы его воспитывали наравне со сверстниками; Модификация Памяти сделает потерю недействительной; они могут последовать за своим ребёнком в наш мир и быть обеспеченными, им предложат как работу, так и жильё, подходящее для них; или они могут пройти ритуал отделения и остаться в маггловском мире. — Этот ритуал отделения, — сказала леди Лонгботтом. — Объясните. — Он похож на тот, который проходит каждый Невыразимец, — послушно объяснил Том. — Когда их ребёнок с ними, они будут помнить о его магических способностях. Когда их нет, это воспоминание исчезнет, делая их неспособными раскрыть секрет, о котором они даже не подозревают. Его эффекты похожи на Модификацию Памяти и, следовательно, безвредны. Как видите, у них будет возможность остаться почти полностью такими, какие они есть, хотя я подозреваю, что многие из них выберут войти в наш мир. Маггловская война могла не повредить Волшебной Британии, но многие маггловские города всё ещё страдают от её последствий. Возможность получить убежище — это не то, от чего многие откажутся. Этот новый угол — потенциальное спасение магглов, а не принудительное похищение — казалось, успокоил остальных членов Светлой фракции; Дамблдор задумчиво смотрел на Тома сквозь шпиль своих пальцев. Наконец, он одарил Тома маленькой улыбкой. — Благодарю вас за вашу краткость, лорд Слизерин. Полагаю, все мои опасения развеяны. Суд только выиграл от вашей точки зрения. Том моргнул. Его никогда не хвалили искренне этим человеком, он никогда этого не ожидал и был искренне сбит с толку. — Благодарю вас, заместитель директора. — Я тоже достаточно слышала, — решительно сказала леди Марчбэнкс. — Теперь мы проведём голосование. Все, кто за предложение лорда Слизерина? Более половины суда подняли свои палочки. Только традиционалисты Тёмной фракции остались непоколебимы, лорды Малфой и Блэк и им подобные, но это не имело значения. У Тома были планы на них. — Теперь суд выслушает возражения министра Спенсера-Муна, — сказала леди Марчбэнкс. Спенсер-Мун, который оставался неподвижным и безмолвным на протяжении всего испытания, сказал: — У меня нет возражений. Леди Марчбэнкс кивнула. — Визенгамот высказался, — провозгласила она. — Предложение лорда Слизерина теперь закон, вступающий в силу немедленно. После завершения заседания суда наступили утомительные часы общения с членами суда и акулами-журналистами, жаждущими сенсации. Том терпеливо повторял своё удовольствие от принятия его предложения, свою надежду на то, что закон будет способствовать улучшению положения волшебников, и свою благодарность за одобрение Главного Законодателя Дамблдора, всё это время представляя море крови, разливающееся по амфитеатру, тела в пурпурных мантиях, покачивающиеся в этом море, как дельфины, рассекающие волны. Он представлял, как душит журналистку перед собой ремнём её собственной парящей камеры, сияя улыбкой, достойной первой полосы. — Лорд Слизерин, — сказал лорд Малфой, даже не взглянув на журналистку, которую перебил. Том одарил её вежливым взглядом, прежде чем поприветствовать отца Абраксаса. — Лорд Малфой. Я был огорчён, увидев, что мы разделились. — Я был удивлён, что так и произошло, — протянул лорд Малфой с невыносимым самодовольством, глядя на Тома так, как можно смотреть на ребёнка, играющего в переодевания. — Учитывая вашу... уважаемую родословную. — Я горжусь тем, что ношу кровь Слизерина, — сказал Том с оттенком упрёка. Его не будут поучать относительно его собственного происхождения, особенно когда он был уверен, что никто другой в комнате не мог даже правильно произнести истинное, неангилизированное имя Слизерина. — Но я также несу злополучную кровь Гонтов. Я слишком хорошо знаю злокачественность, вызванную отказом вводить новую кровь в линию. Лорд Малфой склонил голову в знак согласия. — Гонты были несчастной породой упрямства. Похоже, что ваша... новая кровь могла быть благом в этом отношении. Тем не менее, сомневаюсь, что ваш благородный предок был бы доволен вашим предложением. — Мой благородный предок и я разделяем здоровое уважение к угрозе, которую представляют магглы, — сухо сказал Том. — Он пережил маггловские крестовые походы, будучи единственным членом своей ближайшей семьи, пережившим побег в Британию. Я сам видел своими глазами ущерб, который может нанести маггловское разжигание войн. Сохранение Статута — самый верный способ избежать разрушения. — Магглы — муравьи, — усмехнулся лорд Малфой. — Они не представляют угрозы, от которой магия не могла бы защитить. — Магия никогда не пыталась защититься от атомной бомбы, которая сравняла целые города с землёй так же полно, как Помпеи, и так же быстро, как Атлантида, — возразил Том. — И я, например, не хотел бы проверять это. — Атомная бомба, — повторил лорд Малфой, явно незнакомый с этим термином. — Так сильно отличается от множества бомб, которые не смогли затронуть волшебный Лондон? Отказ чистокровных знать что-либо о делах внешнего мира никогда не переставал поражать. — Одна атомная бомба равна примерно двадцати тысячам тех, что были сброшены одновременно, — подтвердил Том. — И убивает не только ударная волна, но и яд, который она высвобождает в течение нескольких недель после. Всего две из них уже убили двести тысяч человек. Если лорд Малфой был обеспокоен этой информацией, он не подал виду, хотя Том подозревал, что немедленное закрытие его лица было достаточно красноречивым. Хорошо, подумал он. Это представление волшебников о том, что магглы относительно безвредны, было не только глупым, но и опасным. И, более того, совершенно непостижимым. Волшебники тысячи лет прятались от преследований магглов; почему, по их мнению, их предки ушли из мира в первую очередь? Уж точно не потому, что они хотели этого. — Я должен положиться на ваш опыт в этом вопросе, — сказал лорд Малфой, всё ещё умудряясь сохранять тон, сочащийся снисходительностью. — Хотя я рад знать, что вы не намерены... возвышать грязнокровок. — Я никогда не стал бы возвышать того, кто не сделал ничего, чтобы заслужить это, — согласился Том, заинтригованный, поймёт ли лорд Малфой его смысл или этот человек действительно настолько высоко думал о себе, что его собственное возвышение никогда не было бы поставлено под сомнение. — Совершенно верно, — улыбнулся лорд Малфой, дурак, принимающий позолоченный камень за золото. — Мне интересно узнать, каким будет ваше следующее предложение. — Сохранение и преподавание Тёмных Искусств, — сказал Том, изумительно очевидным удовольствием лорда Малфоя. Он позаботится о том, чтобы сдержать руку до следующего заседания; Абраксас был непоколебим в том, что сможет убедить своего отца, но Том мог просто убить его ради забавы, в отместку за годы, проведённые в ожидании этого самодовольного взгляда. Как бы то ни было, это будет более добрая смерть, чем заслуживал лорд Малфой. — Лорд Малфой, — произнесла женщина, властный голос не оставлял места для возражений. — Интересно, не могли бы вы уделить мне минутку с лордом Слизерином. Лорд Малфой склонил свою бледную голову, чистокровная учтивость не позволяла ему отказаться. — Конечно, леди Поттер. Лорд Слизерин, — он заговорщицки улыбнулся Тому, прежде чем скользнуть обратно в толпу. Милдрит Поттер была объективно красивой женщиной, стареющей с достоинством во вдовстве. Том заметил её в свой первый день в Визенгамоте, когда он был не более чем подчинённым Маверика, и с тех пор намеренно избегал смотреть на неё. Его первой мыслью, глупо, было то, что в форме её лица, в лёгкой ширине её плеч было что-то от Гарри, что, конечно, не имело смысла, так как они с Гарри не были родственниками. Леди Поттер стояла почти вровень с Томом, и он лениво задался вопросом, означало ли это, что мать Гарри была шокирующе низкого роста. — Ваше предложение было очень хорошо изложено, — сказала она. Том не заметил, как она голосовала, не заботился о том, чтобы искать её палочку в толпе. — Благодарю. — Я понимаю, что вы дружны с братом моих сыновей. Том задумался, признает ли она родство Гарри с Чарлусом и Флимонтом. Если бы она назвала его просто их другом, Том мог бы просто проклясть её прямо в зале суда, чёрт бы побрал осторожность. — Так и есть. — Я была бы признательна, если бы вы могли передать ему приглашение, — сказала леди Поттер, скорее требование, чем просьба. — Я хотела бы принять его в поместье завтра днём. Вы, конечно, можете присоединиться к нему. — Я передам, — вежливо сказал Том. — Спасибо за предложение. Она кивнула и удалилась, и на её место вскоре занялся другой журналист. Том вздохнул. Что ж, таково проклятие изменения мира. Гарри вернулся с тренировки тем вечером и нанёс формальный поцелуй на щеку Тома, прежде чем окунуть голову под кухонный кран. Он всё ещё был взъерошен после нескольких часов под солнцем, кожа пропахла потом и пятнами земли оттуда, где он, должно быть, упал с метлы. Он выглядел божественно, тренировочные кожаные доспехи облегали каждую линию и изгиб его тела. Он пах восхитительно. Он рассмеялся в раковину, когда Том прижался к нему, обвиваясь вокруг изгиба его спины. Гарри выключил воду заклинанием, потоки её стекали по его взъерошенным волосам, вниз по его шее, когда он повернулся, чтобы посмотреть на Тома. — Всё прошло хорошо? — Как и ожидалось, — задумчиво сказал Том, слизывая чистую воду с кожи Гарри. — Я превосходный оратор. — Ты, безусловно, очень хорошо владеешь языком, — счастливо вздохнул Гарри, откидываясь обратно в объятия Тома, запрокидывая голову, чтобы поприветствовать этот самый язык должным образом. — Леди Поттер пригласила нас в поместье на чай завтра днём, — сказал Том, когда закончил исчерпывать все порты удовольствия Гарри. Рука Гарри замерла там, где собирала его очки, укатившиеся по кухонному полу. Он уставился на Тома, голый и нелепый, грязь и трава всё ещё липли к его коже. — Что? — Я не буду повторяться, — закатил глаза Том. — Мы не обязаны идти. — Ты хочешь идти? — Мне любопытно, что она скажет, — пожал плечами Том. — Но я буду видеть её в суде достаточно часто. Ты хочешь её видеть? — Я не знаю, — сказал Гарри, его лицо было бурей смешанных чувств. — Как думаешь, она ненавидит меня? — Если так, она идиотка. Это не ты вызвал неверность её мужа. — Да, я просто следствие, — сказал Гарри с невесёлым смехом. — Я не знаю, Мерлин, почему именно сейчас? Как думаешь, она просто хочет поговорить с тобой о политике? — Она могла бы сделать это сегодня. Она специально попросила меня пригласить тебя. — Ёбаный стыд, — вздохнул Гарри; Том мужественно воздержался от комментариев. — Да, мне тоже любопытно, чёрт возьми. Надеюсь, Чарлус или Флимонт будут там. Том сомневался в этом; каменное выражение лица леди Поттер скорее намекало на частное дело. — Возможно. Поместье Поттеров было столь же живописным и великолепным, как Том и ожидал, и он почувствовал новую волну ярости, охватившую его при мысли о том, что оно было скрыто от Гарри ради уязвлённой гордости какой-то оскорблённой женщины. Но Гарри лишь воспринял сцену с тщательно выверенной дистанцией, следуя за домовым эльфом, который провёл их обоих на заднюю террасу, к живописному плетёному столику с видом на сады. Леди Поттер уже сидела, три места были накрыты, чайник приятно парил в центре стола, ожидая их прибытия. Она жестом предложила им сесть, не сводя глаз с бастарда своего мужа. — Гарри Поттер, — сказала она, протягивая руку для поцелуя. — Я была единственной, кто называл Генри Гарри. Даже его родители никогда не делали этого. — Я просто Гарри, — сказал Гарри, смущённый мыслью о том, что его мать, должно быть, тоже называла его отца Гарри, раз уж она, предположительно, назвала своего сына так. — Это не сокращение от чего-либо. — Я понимаю, — сказала леди Поттер. — Чарлус говорит, что ты играешь в квиддич. — Да, — легко улыбнулся Гарри, успокоенный поворотом к разговору, который он хорошо знал. — Резервный ловец «Паддлмир Юнайтед». Ну, в следующем месяце я буду основным ловцом. Я набрал больше очков, чем тот парень, в прошлом сезоне. — Мне сказали, что ты очень хорош, — сказала леди Поттер таким тоном, который говорил о полном и абсолютном отсутствии интереса к спорту. — Ты играл и в Хогвартсе? Гарри кивнул. — Я был капитаном Гриффиндора последние два года. Леди Поттер взмахнула рукой, и чай разлился сначала в чашку Гарри, а затем в чашку Тома. Гарри согрел лицо паром, прежде чем отпить. — И Гриндевальд, — упомянула леди Поттер, заставив Гарри поперхнуться чаем. — Я мало что сделал, — запротестовал Гарри, его обычный ответ, когда упоминался Тёмный Волшебник, ненавидящий тяжесть внимания. — Я просто оказался в нужном месте в нужное время, правда. Любой бы сделал это. — Они бы абсолютно не сделали, — аргументировал Том вежливо. Он отказывался позволять Гарри преуменьшать свои достижения. — Лорд Слизерин прав, — сказала леди Поттер, её внимание всё ещё было сосредоточено на Гарри. — То, что ты сделал, замечательно. Интересно, не позволишь ли ты мне кое-что. — Эм, — сказал Гарри, всё ещё краснея от похвалы. — Конечно. Что? Леди Поттер протянула открытую ладонь над столом. — Твою руку. Когда Гарри нерешительно вложил свою руку в её ладонь, она прижала кончик палочки к его коже, разрезая её, как ножом. Было наложено второе заклинание, то же самое, которое Чарлус использовал все те годы назад, при их первой встрече. Красное свечение соединило руки Гарри и леди Поттер. — Что, — заикаясь, выдохнул Гарри, его рука была крепко сжата в руке леди Поттер, пока они оба, заворожённые, смотрели на свечение магии. — Что? — Ты мой, — сказала леди Поттер, завершая заклинание взмахом руки и отпуская Гарри, как будто его прикосновение обжигало её. — У меня были подозрения... твои глаза... Её собственные глаза были бледным отражением глаз Гарри, хотя они были достаточно зелёными. Она ни разу не взглянула на Тома, дверь в её разум была раздражающе закрыта для него. — Твой? — уставился Гарри. — Но тогда... кто мой отец? Он всё ещё считал себя бастардом; иначе ничего не имело смысла. Если бы он был продуктом чистокровного брака, он никогда бы не оказался в маггловском приюте. Но леди Поттер, хотя и была чрезвычайно талантлива в подавлении любых эмоциональных проявлений, не могла удержаться от того, чтобы не смотреть, её выражение было сдержанным, но сложным — выходящим за рамки женщины, сознательно скрывающей плод неверности. И был вопрос о пропавшем годе Гарри. Том больше не был уверен, что Гарри был бастардом. — Мой покойный муж, я подозреваю, — сказала она ровно. — После рождения Флимонта я ожидала брака только по имени. Это был брак по расчёту, для производства наследника. Как единственный ребёнок моего собственного отца, я должна была поддерживать семейную линию, и я выполнила свой долг. Но Гарри не удовлетворился одним. Я была далеко не первой женой, у которой не было интереса к этому — есть заклинания, зелья, целители, специализирующиеся на подобных вещах. Эффекты были разными. После нескольких месяцев, которые были равносильны запутыванию, я проснулась и обнаружила, что беременна, причём на довольно позднем сроке, без памяти о том, как это произошло. Гарри через стол выглядел больным. Том нашёл эту историю, со всеми её многочисленными последствиями, увлекательной, не совсем не похожей на историю его собственного отца с Меропой. То, что кого-то можно было запутывать достаточно долго, чтобы потерять целые месяцы памяти, без необходимости в Обливиэйшн, открывало интригующие возможности. — Я сказала ему, что никогда больше не позволю этому случиться, — продолжила леди Поттер. — Я рассудила, что двух сыновей более чем достаточно. И много лет Гарри и я жили комфортно. Я не знаю, искал ли он удовольствия где-то ещё. Мне никогда не было до этого дела, пока они были скрытны в этом. А затем однажды я проснулась и обнаружила, что у меня пропало два года. — О, Мерлин, — сказал Гарри, слёзы навернулись на его яркие глаза. Он выглядел обезумевшим от горя, и Том задался вопросом, не собирается ли он всё же осквернить могилу Генри Поттера. Леди Поттер осталась невозмутимой. — Когда я столкнулась с ним, Гарри признался, что использовал зелье собственного изобретения — он всегда был хорош в зельях, талант, который он передал Флимонту. Он был уверен, что это было лекарство от моей... хандры, моей своеобразной депрессии. По-видимому, когда я выпивала его, я становилась довольно влюбчивой. Эмоциональной. Счастливой. Конечно, я ничего из этого не помню, поэтому не могу подтвердить. Он был непоколебим в том, что за эти годы со мной ничего не делали, никакого зачатия ещё одного ребёнка. Он умер вскоре после этого. Она убила его, Том знал это наверняка. Он улыбнулся в свой чай. При других обстоятельствах он мог бы уважать её. Рядом с ним Гарри протянул руку, сжав руку Тома под столом, ища утешения, более огорчённый историей своей матери, чем она сама, его мягкое сердце всегда готово было разбиться за кого-то другого. — Когда я услышала о тебе, я поняла, — призналась леди Поттер, нераскаявшаяся, непоколебимая, лишь продолжая свои показания. — Ты носил его имя, его молодое лицо, но эти глаза... Я поняла и пряталась от этого знания. Я поступила трусливо. — Всё в порядке, — тихо сказал Гарри, хотя это было не так. — Это не твоя вина. То, что случилось — что он сделал — было ужасно. Я понимаю, почему ты не хотела меня видеть. — Это не было твоим преступлением, — пожала плечами леди Поттер. — Я позволила эмоциям управлять мной так, как они никогда не управляли, глупая реакция. Ты мой сын такой же, как и Гарри. Я добавила тебя в хранилище, поместье и завещание. Ты добился успеха без особой помощи, но это твоё по праву в любом случае. — Что ж, — сказал Гарри. — Спасибо. — Я надеюсь, ты придёшь снова на следующей неделе, — предложила леди Поттер. — Я хотела бы узнать тебя лучше. Улыбка Гарри была нерешительной и тёплой. Он опустил голову, застенчивый под взглядом своей матери, своего живого родителя, мечты, от которой он отказался в детстве. — Это было бы здорово. Она не сделала ничего столь пошлого, как объятие у ворот, вместо этого только сжала его руку, а затем обменялась с Томом более профессиональным рукопожатием, снова избегая его взгляда, что он замечал среди чистокровных её поколения, врождённая защита от возможных легилиментов, когда Окклюменция была не очень сильной. Гарри был необычно тих по возвращении домой, его взгляд был отсутствующим, вероятно, всё ещё сидящим за чайным столиком леди Поттер в своём воображении. Он был глубоко огорчён историей собственного зачатия Тома так, как Том никогда не мог понять. Было логично, что он будет мучиться ещё больше из-за своей собственной скандальной истории рождения. Том оставил его в гостиной с его переживаниями и попросил Габриэль приготовить пирог с патокой, рецепт, о котором она никогда не слышала до Гарри, но была рада выучить. Когда пирог был готов, Том принёс тарелку Гарри, который был точно там же, где Том оставил его час назад. Гарри улыбнулся при виде угощения, но отодвинул подарок в сторону, предпочтя уткнуться лицом в живот Тома, обвивая его бёдра крепкими руками, прижимая его к себе. — Люблю тебя, — вздохнул Гарри, задирая носом подол рубашки Тома, чтобы провести ртом по коже его живота. — Тебе следует поесть, — прошептал Том, проводя рукой по его волосам. — Думаешь, зелье повлияло на меня в младенчестве так же, как Амортенция, предположительно, повлияла на тебя? — спросил Гарри, с мольбой дёргая Тома, пока он не сдался, усаживаясь на него; Гарри довольно загудел, всегда довольный, когда его закапывали под весом Тома. — Может быть, поэтому я так много чувствую всё время. Это была интересная мысль. Том часто колебался между тем, чтобы приписывать свою природу зелью матери, как яду у корней дерева, и считать себя одновременно творением и творцом, никто другой не заслуживает похвалы. Он не мог представить Тома Реддла, который был бы лёгок на любовь, точно так же, как он не мог представить Гарри Поттера, который не был бы. — Я думаю, ты был бы таким в любом случае, — задумчиво сказал Том, наслаждаясь теплом щеки Гарри под своей рукой, теплом его глаз на себе, обожанием, постоянно плавающим на их поверхности. — Она должна была прийти за тобой. — Это не её вина, — возразил Гарри, как Том и знал, что он будет, неспособный удержать сочувствие. — Сначала она не знала. — Она знала к третьему курсу, — указал Том. — Она должна была прийти за тобой тогда. — Она была изнасилована, Том. Я понимаю, почему она не пришла. — Значит, мой отец тоже должен был бросить меня? — спросил Том, заинтригованный, увидеть, как лицо Гарри затвердеет, пределы этого сочувствия, которое никогда не распространялось на людей, причиняющих боль Тому. — Это другое, — сказал Гарри, становясь капризным. — Твой отец был засранцем. И в любом случае, я рад, что она не пришла. Я бы не хотел, чтобы ты был один. Он повернулся, чтобы поцеловать ладонь Тома, спрятавшись в изгибе его руки, не заботясь о том, как это кривит его очки. — Ты пойдёшь со мной на следующей неделе тоже? — Конечно, — сказал Том, даже зная, что этого никогда не случится. Леди Поттер повезёт, если она проживёт ещё три дня. Было поразительно легко разрабатывать заклинания, которые убивают. Всё, что нужно было, — это обратный инжиниринг целительного заклинания, и вдруг у тебя оказывается любое количество смертельных болезней на кончиках пальцев. Том, возможно, был благодарен за годы, которые они с Гарри провели только вдвоём. Он мог бы обойтись без бедности, без мучительных магглов, без бомб. Но постоянное присутствие Гарри на протяжении всего этого было вторым солнцем, собственным личным источником света и тепла Тома. И, как и Гарри, он мог простить первоначальное невежество леди Поттер; ей бы никогда не пришло в голову искать среди маггловских приютов своего потерянного ребёнка. Но он не мог простить те последние годы, которые она провела, прячась, как ребёнок, от правды, обрекая своего сына на летние воздушные налёты и голод. За дар Гарри он выбрал безболезненную смерть. Она не почувствует, как останавливается её сердце во сне. В день, когда они должны были пить чай с леди Поттер, они вместо этого посетили её похороны. Гарри был неловок на протяжении всего этого, оплакивая потенциальные отношения, но не настоящие, грустя по человеку, которого он никогда по-настоящему не знал, грустя по своим братьям, чьё горе было большим и сильным, предлагая им силу, пока они плакали. Чарлус, вытирая глаза, заговорил с ними обоими. — Она изменила завещание, я не знаю, знал ли ты. Ты включён во всё это. Я думаю, она чувствовала себя виноватой за то, что обвиняла тебя в измене отца. Он пожал плечами, подтверждая, что ни ему, ни Флимонту не сказали об истинном происхождении Гарри. — Ты можешь жить в поместье. У нас много места. Гарри переменился, явно не зная, как ориентироваться в таких сложных водах. — О, спасибо, но эм, — он взял руку Тома, не намереваясь делать заявление, только желая его прикосновения. — Мы счастливы в поместье Реддлов. Чарлус посмотрел на их руки, его глаза расширились от понимания, и Том задался вопросом, будет ли это концом его братской дружелюбности, извращение Гарри слишком сильно для того, чтобы его одобрить. Но Чарлус только кивнул, его усмешка была какой-то ироничной и дрожащей от эмоций. — Том тоже может переехать, но в любом случае всё в порядке. Просто не будьте незнакомцами. Он обнял Гарри, а затем и Тома, который вытерпел это; глаза Гарри смеялись над ним через плечо Чарлуса. — Флимонт сказал, что у неё не было симптомов, — сказал Гарри, отводя палочку Тома и приближаясь, чтобы развязать его галстук вручную. — Эта конкретная болезнь должна длиться месяцы, но у неё это заняло всего несколько дней. Как будто её ускорили. Он уронил галстук на пол, хотя мог бы легко отправить его в гардероб заклинанием, и начал расстёгивать пуговицы рубашки Тома. — Я знаю, что это был ты. Он провёл руками по напряжённым линиям плеч Тома, заставляя их расслабиться, раздражённо выдыхая. — Ты прочитал её мысли или что-то задумал, или унюхал, я не знаю. Ты понял, что она умирает, и решил помочь этому. Поэтому она и захотела загладить вину в первую очередь, не так ли? Его теория действительно имела некоторый смысл, и, поскольку Гарри — и, по-видимому, остальные волшебники — не знали, как легко болезнь можно вплести в заклинание, он, вероятно, не предположит, что Том вызвал болезнь леди Поттер полностью. Умирающая женщина, пытающаяся загладить свою вину, была гораздо более разумным предположением. — Гарри, — начал Том, но Гарри прикрыл ему рот ладонью. Он выглядел изумленно от возмущения Тома. — Не отрицай, милый, это был не вопрос. Я понимаю, почему. Я бы хотел, чтобы ты этого не делал, но я понимаю. Целители сказали Флимонту, что она ничего не чувствовала. Никакой боли. Спасибо. Том успешно отвёл руку Гарри, но она скользнула и обхватила его щеку. Лицо Гарри было водоворотом — вина, раздражение, печаль, любовь, сияющая сквозь всё остальное. — Если бы она не признала тебя, она бы умерла в агонии. — Я понял, — покачал головой Гарри, приподнимаясь на цыпочки, чтобы прижаться щекой к его щеке. — Ты такой драматичный. Мне не нужно, чтобы ты мстил за меня. Я же сказал, я благодарен, что они отказались от меня. Ты тоже должен быть благодарен. — Я благодарен. Он был благодарен, странное появление Гарри в приюте Вул было самым близким, к чему Том когда-либо приближался к доказательству того, что Бог может существовать, может каким-то образом заботиться о нём. — Но это всё равно было преступлением, которое не могло остаться безнаказанным. — Король драмы, — прошипел Гарри, посасывая мочку уха Тома, скользя рукой вниз, чтобы играть с волосками на его нижней части живота. — Это не награда за твоё поведение, — строго сказал он, его тон опровергался нетерпением его рук. — Ты просто очень хорошо выглядишь. — Я всегда хорошо выгляжу, — вздохнул Том, двигаясь навстречу прикосновению Гарри, улыбаясь его влажному вдоху, когда Том исчезал каждый клочок одежды. — Ты выглядишь, — смех Гарри перешёл в стон, когда Том повёл их к кровати, Гарри беспомощно следуя. Он взобрался на колени Тома, с наслаждением тёрся, осыпая небрежными поцелуями лицо Тома, больше зубов и языка, чем чего-либо ещё. — Великолепно, — вздохнул он, засовывая большой палец в рот Тома, поглаживая его язык. — И весь мой. Ногти Тома вонзились в плоть его спины при этих словах; Гарри извивался под прикосновением, жёсткой хваткой Тома на его мускулистых ягодицах, собственнической и непоколебимой; Гарри был доволен, как всегда, быть во владении. — Я тоже твой, — пропел он, самодовольный от этого, снисходительное утешение взрослого, успокаивающего ребёнка, закатившего истерику. — Я всегда был. И ты всегда был моим, никто другой никогда не сможет обладать тобой. Никто другой даже не сможет знать тебя, потому что я пришёл первым. Он извивался от восторга, вечерний свет ловил каждую плоскость его дрожащего тела, ритмичное движение его бёдер вперёд и назад, как океанский прилив. — О, привет, — ухмыльнулся он, задыхаясь, счастливый, протягивая руку, чтобы погладить твёрдую длину члена Тома, пойманного в сети бёдер Гарри. — Какая милая змейка, — рассмеялся он, нелепый, но от этого не менее потрясающий. — И эта тоже мне подчиняется, — прошипел он. — Достаточно, — крепко схватил его Том, заставляя приподняться, смазывая его вход одним словом, прежде чем опустить Гарри на себя. Предоставленный сам себе, Гарри растянул бы аперитив на часы, прежде чем перейти к основному блюду, и хотя иногда Том был доволен, потакая ему, именно сейчас ему нужно было быть внутри него с такой всепоглощающей болью, что она жгла. — Куда делось всё твоё знаменитое терпение? — выдохнул Гарри, стоня, когда подхватил свой темп обратно, медленнее теперь, насаживаясь на член Тома. — Я тебе так нужен был? — Он рассмеялся над возмущённым рычанием Тома из-за его легкомысленности. Он изогнулся, пока их губы не скользнули вместе, когда он говорил, выдыхая слова прямо в рот Тома. — Мне тоже. Мерлин, я люблю это. Лучшая часть дня — обладать тобой. Быть в твоём владении. Слова Гарри, сжатый кулак его тела, соната его стонов — всё это чувствовалось как распарыватель швов, разбирающий Тома на части, разматывающий его. Это было редкое чувство. Секс между ними всегда был хорош, как и всё остальное, но редко Том позволял такие послабления, когда Гарри решал путь, которым они шли, скорость, с которой они шли, Том просто плыл по течению его удовольствия. Но Том обнаружил, что доволен плыть по течению, омываемый бесконечной болтовнёй Гарри, удерживаемый внутри него, ощущение затмевало смысл. — Мне жаль их, — сказал Гарри, обхватывая лицо Тома, медленно двигаясь на нём. — Они никогда не знали, каково это. Когда ты — чёрт — когда ты любишь кого-то так сильно, что хочешь иметь от него ребёнка. — Вот как? — спросил Том, проводя большим пальцем по члену Гарри, раскрасневшемуся и мокрому, пока тот не заскулил. — Ты хочешь иметь моего ребёнка? Есть зелья для этого, знаешь. Твой член превратится в мягкую киску для меня, твоё тело создаст матку. Гарри застонал, его глаза закатились от этой мысли, от ускоряющихся, становящихся злыми толчков Тома. — Я бы, — выдохнул он, уткнувшись лицом в изгиб шеи Тома, кусая кожу там. — Ты хочешь этого? — Том чувствовал его улыбку, влажный жар его языка. — Хочешь погрузиться в мою киску, хочешь сделать меня беременным? — Твой рот испытал бы терпение самого стойкого человека, — сказал Том, его разум почернел от похоти, того же зуда, который обычно гнал его в подземелья Министерства, к той приморской пещере. Он сбросил Гарри с себя, игнорируя его жалобный крик, когда его вырвали из члена Тома, игнорируя его протяжный стон, когда Том навалился на него и снова вошёл, на своё законное место, дома в теле Гарри. — Ты любишь мой рот, — счастливо заскулил Гарри, его колени приподнялись, чтобы обхватить бёдра Тома, приподнимаясь навстречу каждому движению. — Почти так же сильно, как любишь мою киску. Том подумал о том, чтобы выйти и кончить на сияющую кожу живота Гарри, оставив его неудовлетворённым, единственный способ выиграть эту войну. Но его собственное желание излиться внутри него было слишком сильным; Гарри излился между ними с низким стоном, его голос был разбит удовольствием, когда зубы Тома опустошали его горло; Гарри схватил его за голову, удерживая там, как будто Том мог бы отстраниться, прежде чем пустить кровь. — Я бы действительно завёл твоего ребёнка, — прошептал Гарри, поглаживая волосы Тома, пока тот вылизывал его рану. — Если ты захочешь. Не раньше, чем я уйду из квиддича. — Мы немного молоды для обсуждения детей, — сказал Том. Эта идея имела некоторую привлекательность: образ Гарри, беременного его потомством, осязаемая связь между ними, которую никогда нельзя было разорвать. Но дети были в лучшем случае неудобством, воронкой для денег и ресурсов с очень небольшой отдачей. У него будут глаза Гарри, подумал он. — Ладно, — зевнул Гарри, прижимаясь ближе, настолько близко, насколько мог, теперь, когда Том больше не был внутри него. — Не убивай никого, не поговорив со мной сначала. — Ты намереваешься взять меня на поводок? Гарри надул щёки и выдохнул воздух в лицо Тома, закатив глаза, невыносимо неуважительно. — Добро пожаловать в партнёрство. О нет, я прошу тебя посвящать меня в свои решения. Ужас. — Ты ужас, — язвительно сказал Том, дёргая его за волосы, когда Гарри усмехнулся. — Ты не хочешь запретить это прямо? — Ты просто будешь продолжать делать это в тайне. А я не хочу, чтобы у нас были секреты. Я хочу знать, что ты делаешь, чтобы быть готовым справиться с этим. И чтобы я мог отговорить тебя от любых действительно глупых идей. — У меня нет глупых идей, — нахмурился Том, покусывая палец Гарри, когда тот гладил его рот. — Планировать разбить свою душу на части было глупой идеей. Планировать убить своих бабушку и дедушку без наследства было глупой идеей. Чай с Гриндевальдом был глупой идеей — хотя я прощу ту, учитывая, что моя была ещё глупее. Он припечатал поцелуй к нахмуренному лицу Тома. — Выше голову, для этого я здесь. Чтобы держать тебя подальше от неприятностей. — Единственная проблемная часть моей жизни — это ты, — вздохнул Том, позволяя Гарри зарыться лицом в пещеру его шеи. — Но ладно. Я буду обсуждать свои планы с тобой, прежде чем действовать. В разумных пределах. Гарри задумчиво хмыкнул, счастливый от видимости уступки, поддаваясь сонному теплу, расцветающему между ними. — Это всё, что я хочу.