Сладко и почетно умереть за родину

Второе предложение Тома было принято с таким же возмущением, как и первое, хотя на этот раз — со стороны Светлых семей. — Вы хотите учить детей проклятиям, — недоверчиво сказал лорд Огден. — Я хочу, чтобы их магическое образование было полным, — поправил Том. — Магия, которую сейчас считают Тёмными Искусствами, существовала испокон веков, хотя этот термин стал общеупотребительным только после английской Реформации, когда христианство и маггловские христианские идеалы укоренились в магическом сообществе Британии. — Мы знаем свою историю, лорд Слизерин, — раздражённо сказала леди Лонгботтом. — Было доказано, что магия, считающаяся частью Тёмных Искусств, приносит волшебникам больше вреда, чем пользы. — С уважением, я не согласен, — вежливо сказал Том. — Магия исторически полагалась на баланс. Не может быть света без тьмы, и наоборот. Полное понимание Магии требует и того, и другого. — Лорд Слизерин, — улыбнулся Дамблдор. — Я понимаю и одобряю вашу академическую любовь к магии и всем её многочисленным атрибутам — действительно, я считаю, что ваше понимание достойно восхищения. К сожалению, есть много сторон, которые использовали бы неограниченное знание Тёмных Искусств против своих братьев, а не для оттачивания своих магических способностей в целом, как вы. Мне больно говорить это, мой мальчик, но, думаю, вы слишком оптимистичны. Том всё ещё не был уверен, подразумевал ли Дамблдор такие комментарии как хитрые завуалированные оскорбления или он действительно был просто идиотом, столь же убеждённым тщательно продуманной маской Тома, как и все остальные. — Профессор, думаю, вы слишком пессимистичны. В конце концов, Хогвартс преподавал Тёмные Искусства двести лет без кровопролития. Нет никаких доказательств того, что восстановление этого предмета причинит больше вреда, чем тот, который ежедневно причиняют неосторожные студенты, варя зелья. Мне больно видеть, как поколения ведьм и волшебников затыкают рот нелепыми выдумками маггловской религии, которая приравнивает тьму к злу из-за их страха перед самой природой. Целая ветвь магии — части которой исторически использовались для исцеления, в случае режущего проклятия, и для примитивного сельского хозяйства, в случае адского пламени — была демонизирована и заключена в тюрьму только на основе прихотей таких волшебников, как Улик Гэмп, который сам был преданным прихожанином Церкви Англии. Эти искусства так же присущи нам, как и любой другой вид магии, и я верю, что обучение детей управлять ими на самом деле уменьшит любой случайный вред, который они могут причинить, когда решат изучать их самостоятельно — а они решат изучать их самостоятельно. Я, безусловно, так и сделал. — Я склонен согласиться с Главным Законодателем, — сказала леди Марчбэнкс. — Лорд Слизерин, ваш интеллект не ставится под сомнение. И если бы больше студентов были похожи на вас, я бы не колебалась, голосуя за это предложение. Но я провожу экзамены в Хогвартсе уже много лет и должна с сожалением сообщить суду, что это не так. Юноша, ошибки, которые я видела во время Трансфигурации, достаточно плохи. Мне было бы страшно представить, как они могут оступиться с адским пламенем. — Понятное беспокойство, — позволил Том. Она была права, в конце концов; большинство студентов были имбецилами. — Поэтому я предлагаю вернуть этот предмет только как факультатив на уровне ЖАБА для старшекурсников, сдавших свой СОВ по Защите на «Превосходно». Я далеко не единственный волшебник, способный овладеть Тёмными Искусствами, но я также не думаю, что к ним следует относиться легкомысленно. И, если позволите мне быть смелым, я думаю, что этот суд оказывает молодому поколению медвежью услугу. Ожидать, что они потерпят неудачу, довольно несправедливо; дать кому-то возможность проявить себя всегда, по моему опыту, приводило к более положительному результату. — Думаю, мы достаточно услышали, — фыркнула леди Марчбэнкс. — Все, кто за предложение лорда Слизерина? Том был приятно удивлён, когда она подняла свою палочку, наряду с Тёмными семьями, что ожидаемо, и несколькими Светлыми, включая Дамблдора, что не было. Флимонт Поттер, унаследовавший кресло своей матери, весело помахал Тому палочкой. — Сейчас суд выслушает возражения министра Спенсера-Муна, — сказала леди Марчбэнкс. Спенсер-Мун снова хранил молчание на протяжении дебатов, хотя он одарил Тома ободряющей улыбкой ближе к концу. — У меня нет возражений. — Визенгамот высказался, — провозгласила леди Марчбэнкс. — Предложение лорда Слизерина теперь закон, вступающий в силу немедленно. Дамблдор легко нашёл Тома; толпа расступалась вокруг него, как вода вокруг пророка. — Лорд Слизерин, мне интересно, есть ли у вас какие-либо предложения о том, где я мог бы раздобыть профессора Тёмных Искусств так поздно в году? Салазар, он всё ещё надеялся заманить Тома в свою паству. — Вы всегда можете попытаться переманить кого-нибудь из Дурмстранга, — сухо сказал Том. — Очень слизеринская идея, действительно, — приятно сказал Дамблдор. Блеск в его глазах был, по меньшей мере, unsettling. Той ночью Рыцари Тома сидели плечом к плечу с генералами Гриндевальда за столом Тома. Они были в поместье только один раз раньше, в основном придерживаясь письменной переписки в течение последних двух лет, пока Том вёл их по континенту, как при управлении лесным пожаром. Они помнили привязанность своего лидера к нему, его веру в то, что Том продолжит его движение вместо него. Они оказались замечательно готовыми делать всё, что Том им говорил, пока он ссылался на имя Гриндевальда. Все, кроме Розье, которая продолжала смотреть на Тома как на особенно настойчивый кусок грязи, прилипший к её ботинку. Она в основном торчала в Австрии, надеясь вытащить своего старого хозяина из его собственной тюрьмы, по-видимому, безуспешно. Том не возражал против её безделья; это держало её подальше от его пути. Теперь у Тома был новый план для слуг Гриндевальда. Он позволил Волшебной Британии стать самодовольной за годы мира, но Спенсер-Мун недавно объявил о своих планах уйти в отставку в следующий избирательный год, и Том не мог позволить этому году быть спокойным. Ему нужно было, чтобы избиратели были напуганы. Ему нужно было, чтобы они были отчаявшимися. — Ваша работа во Франции и странах Балтии была достойна похвалы, — сказал им Том. — Мне особенно понравилось то, что вы сделали в Армении. Но теперь пришло время вернуться к первоначальному замыслу Гриндевальда: лидеру, который выведет нас на свет, чтобы править магглами так, как мы заслуживаем. — И вы думаете, что вы тот самый лидер? — усмехнулась Розье. Том улыбнулся умиротворяюще. — Конечно, я буду править только Британией. Как только я получу пост Министра, я добьюсь снятия обвинений с Гриндевальда и его освобождения. Он будет нашим Императором, над всем европейским волшебным народом. Послышались одобрительные возгласы сторонников Гриндевальда, вежливые, чистокровные аплодисменты от собственных Рыцарей Тома. Они не были в восторге от этого плана, от подчинения их собственного избранного Бога другому. Но у них никогда не было головы для долгосрочного планирования. Это было исключительно владением Тома. Он дал им указания: они должны были нанести серию мелкомасштабных атак на Волшебную Британию, появляясь и исчезая, нанося как можно больший ущерб имуществу в более богатых районах — излюбленных заведениях элиты для еды и покупок — проливая как можно меньше крови. Некоторые потери неизбежны, случайные прохожие или мракоборцы с иллюзиями величия, но план Тома зависел от того, чтобы напугать более традиционные семьи и заставить их голосовать иначе, чем обычно, что означало, что они должны быть живы, чтобы голосовать в первую очередь. Как только в волшебном сообществе укоренится страх перед терроризмом, они перейдут на магглов. Известные памятники в многолюдных местах, совершённые таким образом, который для магглов будет выглядеть как несчастные случаи — утечки газа, износ от немецких бомб — но для любого с магической кровью будет очевидной работой палочки. Это превратит страх в ужас: не только то, что они могут наткнуться на взрыв в Косом переулке, но и то, что волшебный мир может быть раскрыт магглам в конце концов. И Рыцари, и солдаты Гриндевальда должны были быть замаскированы во время этих атак. Гриндевальду было хорошо показывать своё лицо публике, которую он уничтожал: он мог менять это лицо, казалось, по желанию. Но нехорошо было бы сделать десятки чистокровных наследников Нежелательными Лицами как раз перед тем, как они должны были унаследовать свои кресла в Визенгамоте. Как только сторонники Гриндевальда ушли, стремясь продолжить путь, который, как они были уверены, приведёт к освобождению их мессии, Том провёл своих Рыцарей в гостиную, более уютное помещение, которое заставило бы их чувствовать себя привилегированными, его истинным внутренним кругом. — Малфой, Блэк, Эйвери, Лестрейндж, — прошептал Том, изучая мужчин, развалившихся на его мебели, как змеи, нежащиеся на солнце. — Вы займёте семейные кресла на следующей сессии Визенгамота. Я оставлю вам решение, что делать с вашими родителями, но это должно быть сделано. Если вам понадобится моя помощь в этом вопросе, лучше сказать об этом сейчас. — Конечно, мой Лорд, — сказал Орион, который уже начал травить лорда Блэка в начале лета. Братья Лестрейндж, Том был уверен, тоже уже имели план действий. Эйвери будет тем, кто будет искать руководства Тома, не имея собственного ума для стратегии. Малфой был единственным, в ком Том сомневался; его сыновний долг был намного сильнее, чем у любого другого. Он изначально удержал руку Тома, попросив шанс переубедить своего отца в отношении наследства, вместо того чтобы убивать его на месте. Эта отсрочка казни была закончена. Если он не смог убедить лорда Малфоя к настоящему времени, он никогда не сможет. — Да, мой Лорд, — тихо сказал Абраксас. Том не понимал, почему Абраксас просто не попросил у него одурманивающее зелье, парализующий агент или даже Настой Живой Смерти. Ему не обязательно убивать своего отца; будет достаточно просто объявить его недееспособным. Том был не немилосерден. Но Абраксас, вероятно, никогда не пришёл бы к этому выводу сам, и Том не собирался подсказывать ему. Считайте это обучающим упражнением. Матери были неизвестной переменной: многие из них были полными домохозяйками, старые чистокровные линии всё ещё придерживались средневекового представления о том, что женщины не годятся для политики или работы, но, возможно, у некоторых были скрытые амбиции, и кресло перешло бы к ним, прежде чем перейти к их детям. Если кто-то из них решит принять кресло, а не передать его своему сыну, с ними тоже придётся разобраться. — Эй, интриган, — сонно сказал Гарри, когда Том свернулся в его объятиях. Он зевнул, прижимаясь ближе. — Хорошо поиграл со своими миньонами? Кто-нибудь умрёт? — Не от моей руки, — сказал Том, усмехаясь недовольству Гарри. — Это не обнадёживает, — вздохнул Гарри в щёку Тома, едва поцелуй, слишком сонно-неуклюжий, чтобы сделать что-то лучше. Том не заботился о том, чтобы успокаивать его дальше; всё было так, как хотел Том, как он сам спроектировал, будучи ещё почти ребёнком. Он командовал легионом из тени. Он манипулировал страной по своему желанию. Он держал уважение, богатство и власть, как камни на ладони. И Гарри был рядом с ним, останется рядом с ним через всё это, будущее было катушкой красной и серебряной нити, разматывающейся перед ними. Слизнорт умолял Тома появиться на одной из его вечеринок Слизнорта с тех пор, как тот возвысился в Министерстве, но безуспешно. Том был очень занят, сначала как заместитель министра, а затем с Визенгамотом; он едва мог найти время для утомительно скучных разговоров с легкомысленными подростками. Когда он — очень любезно, по мнению Тома, поскольку он всё ещё испытывал некоторое уважение к Слизнорту — объяснил всё это, Слизнорт навязчиво напомнил ему, что предыдущий заместитель министра умудрялся находить время вполне хорошо, на что Том указал, что, возможно, Маверик делал это потому, что был полон желания увидеть свою несовершеннолетнюю любовницу, которая в то время была студенткой. Это дало Тому некоторую передышку от бесконечных совиных посланий мужчины. Но затем Дамблдор пристал к Тому от имени Слизнорта в Визенгамоте, и когда Том пожаловался на это Гарри, этот бесильный человек посмел сказать, что они должны пойти, что было бы весело снова увидеть замок, что он хотел навестить Гесси и посмотреть, как она поживает в их отсутствие. — И ты сможешь похвастаться всеми своими успехами, — улыбнулся Гарри, прижимая поцелуй к челюсти Тома. — Я знаю, как ты любишь хвастаться. Они надели недавно заказанные, дополняющие друг друга мантии только с небольшим закатыванием глаз со стороны Гарри и отправились по каминной сети в кабинет Слизнорта, где их действительно встретили сердечные приветствия, а также два бокала чрезвычайно крепкого грушевого ликёра с созданными крошечными русалками, оседлавшими пузырьки. — Что будет, если мы выпьем их? — тревожно прошептал Гарри. Том мог только пожать плечами; несомненно, ничего ужасного, иначе профессор не подавал бы это. — Вот мы и здесь, джентльмены, — с гордостью объявил Слизнорт, ведя их в бальный зал, который всегда был местом проведения его вечеринок. Он выглядел неизменным, как и сам замок, как и старый декан Тома. Там были люди, которых Том узнал из Министерства, и по крайней мере один спортсмен, которого Гарри знал по квиддичу; он болтал с ней, пока их не взяли в плен представители этого нового поколения фанатов. — О нет, мистер Поттер, к сожалению, не был в моём маленьком клубе, — говорил Слизнорт какой-то жене политика. — Он гость заместителя министра Риддла — или лорда Слизерина, я должен сказать! Да, они всегда были неразлучны, ещё мальчишками. Вместе росли, знаете. Сердце радуется, видя, что дружба юности всё ещё крепка. Том усмехнулся в свой бокал, прежде чем поставить его на парящий столик. Ему всегда нравилось, когда упоминание о Гарри или о нём самом совпадало с упоминанием другого, как будто они были неразделимы. Он нашёл Гарри в углу комнаты, без колебаний вклиниваясь между ним и квиддичной женщиной. — Ты уже устал? — с надеждой спросил Гарри. Несмотря на то, что он толкал их на это, он был готов покинуть вечеринку, как только они прибыли. — Тогда нам пора домой. Приятно было познакомиться, Альбанезе! Он без зазрения совести потащил Тома к двери. — Давай, я хочу проведать Гесси. — Значит, тебя больше не волнует моя усталость? — поддразнил Том. — Ты выживешь, — сказал Гарри, открывая Тайную комнату без колебаний. Гесси утверждала, что не заметила их долгого отсутствия, хотя её обиженное поведение, казалось, говорило об обратном. Гарри ворковал над ней и потратил некоторое время, вычищая между её чешуйками в извинение, обещая посмотреть, что можно сделать, чтобы посещать её более регулярно. — Такое чувство, что мы бросили её, — сказал Гарри, глядя, как Тайная комната закрывается. — Я уверен, что смогу придумать причину для заместителя министра посещать замок раз в семестр, — предложил Том, удовлетворённый благодарностью Гарри, его медленным поцелуем. Он почти сожалел о планах на тот вечер; глаза Гарри горели в тусклом свете, обещая море удовольствия, когда они вернутся домой. И действительно, Гарри не стал ждать даже у ворот, бросившись в объятия Тома, целуя его с отчаянием. — Я упоминал, что люблю тебя? — спросил он, зажимая губу Тома между зубами, посасывая с влажным пульсом, прежде чем отпустить, пролог к тому, что должно было случиться. — Раз или два, — прошептал Том, удерживая его, захватывая его, чтобы продлить момент, надеясь и не надеясь избежать входа в дом. — Давай, — рассмеялся Гарри, прерывая себя новыми поцелуями. — Я хочу тебя в нашей постели. Он повёл Тома к входной двери, в тёмный холл. — Свет выключен, — нахмурился Гарри, когда щелчок выключателя ничего не дал. Затем, почти как по его команде, по комнате разлилась люминесценция, полностью ослепив их, прежде чем погаснуть до уровня, который они могли вынести. Том моргнул, обнаружив себя обезоруженным, под прицелом палочки, с руками и языком связанными. Каркаров, один из самых преданных последователей Гриндевальда, товарищ по играм со времён Дурмстранга, оскалился на него. Габриэль и Уолтер, их садовник, лежали мёртвые на полу. Через комнату Гарри трясся от ярости и немалого страха. — Предатель, — сплюнул Каркаров, тёплая слюна стекала по щеке Тома. Он не мог сдержать гримасу отвращения, даже будучи лишённым речи. — Ты умрёшь за то, что сделал, — сказал он Гарри, прежде чем вонзить остриё палочки глубже в шею Тома. — Но сначала ты увидишь, как он истекает кровью. Каркаров, конечно, тоже обезоружил Гарри, но его руки были свободны, вероятно, и язык тоже, и Том верил в силу его беспалочковой магии, уступающей только его собственной. И Гарри был праведен от ярости, от страха за Тома — на этот раз он не сдержит себя. Но когда гнев Гарри материализовался, он принял форму особенно сильного оглушающего заклинания, гарантированно оставляющего волшебника без сознания по крайней мере до полудня. Он отбросил Каркарова от Тома, тяжело рухнув на пол, всё ещё дыша. Всё ещё живой. А Гарри был не тем типом, кто пытает до смерти бессознательного человека. Жаль. — Ублюдок, — прорычал Гарри, обрушивая великолепную тяжесть своей ярости на Тома. — Ты ублюдок. Том развязал свой язык мыслью. — Гарри... — Не надо, — возмутился Гарри, красивый в своей ярости. Том задумался, не оглушат ли его следующим. — Я знаю, что это был ты. Не отрицай. — Я и не отрицал, — сказал Том, развязывая свои запястья и возвращая палочку. Он не вернул палочку Гарри. Он хотел сначала убедиться, что её не направят на него. — Гарри... — Нет, — сплюнул Гарри. — Мне плевать на твои оправдания, я знаю! Ты подстроил это так, чтобы я убил его без чувства вины, а затем ты мог бы разделить наши души. Ты заставил его — заставил его убить Габби и Уолта, — он поперхнулся, либо от гнева, либо от горя, возможно, от обоих, не в силах заставить себя взглянуть на их трупы. Это было прискорбное решение, поскольку они были хороши в своей работе, но Тому нужно было, чтобы Гарри был в самой сильной ярости, какую он когда-либо испытывал. Ему нужна была каждая унция этой праведной ярости, этого ангела-мстителя. Возможно, он должен был также инсценировать собственную смерть. — Они просто магглы, — заметил Том. — Мы найдём тебе нового повара... — Они были хорошими людьми! — закричал Гарри. — Они были на нашем попечении! — Они были пожилыми, — нахмурился Том, разочарованный истерикой Гарри. Почему он так заботился о паре магглов? Он не был почти так расстроен из-за своей матери; возможно, потому что не знал её хорошо. Том не мог понять различные направления, по которым уносилось море эмоций Гарри. — По крайней мере, это дало им безболезненный конец. — Я не могу, блядь, поверить, что ты это сделал, — сказал Гарри, горячо глядя на пол, словно не в силах смотреть ни на Тома. — После того как ты сказал, что поговоришь со мной сначала. Я просил об одном. Ах, значит, он был расстроен тем, что его исключили из дел. Это Том мог понять, даже успокоить. — Ты бы сказал нет. Извини, что не посоветовался с тобой... — Нет, не извиняешься, — перебил Гарри. — Ты никогда не притворялся виноватым раньше, не начинай сейчас. Ты так обо мне думаешь? Что я идиот? Ещё один из твоих миньонов, которым можно манипулировать? — Нет, — огрызнулся Том, последняя нить его терпения начала рваться. Что Гарри вообще мог так думать, было безумием. Один просчёт не перевешивал двадцать один год. — Гарри, послушай... — Я закончил, — перебил Гарри, вырывая палочку из кармана Тома, направляясь к двери. Том внезапно был уверен, что ему нужно только остановить Гарри от ухода, только заставить его увидеть правду, что если Гарри уйдёт сейчас, Том никогда больше его не увидит. Его палочка поднялась прежде, чем он успел подумать, заклинание замерло на его губах, когда щиты Гарри взметнулись, как пара ангельских крыльев за его спиной. Они никогда раньше не видели в Томе угрозы. Ни разу. Том всё ещё стоял застывший, образ этих щитов был выжжен перед его глазами, когда треск Аппарации Гарри нарушил ночную тишину снаружи. Он исчез. Том убил Каркарова в течение первого часа. Это было быстрое, внезапное действие, взрыв ярости, о котором он тут же пожалел. Ему следовало сначала ренервировать его, затем резать его до смерти медленно, пока он не стал бы не более чем лужей крови. Вместо этого он резал мёртвое тело, что было совсем не то, а затем сделал это снова сначала с Уолтером, а затем с Габриэль. Он не стал бы делать этого, пока они были живы — магглами они могли быть, но были хорошими работниками — но как трупы, они не чувствовали бы боли, и Тому нужно было видеть кровь, нужен был её густой, приторный запах в воздухе, чтобы он мог снова дышать. Он не был уверен, когда вырезал имя Гарри на собственной коже; тыльная сторона его руки была сырой и болезненной от раны, эта боль ничего не делала, чтобы обуздать пустоту глубоко внутри него. Гарри оставил его. Гарри ушёл. Он оставил его. Один просчёт не должен был перевешивать двадцать один год, годы, когда Гарри обещал никогда не уходить, утверждая, что будет любить Тома вечно, несмотря ни на что, что бы ни случилось. Но, по-видимому, так и было. Он найдёт Гарри, решил Том. Было ограниченное количество мест, куда он мог пойти. Том найдёт его и перекроет ему дыхание, наблюдая, как зелень его глаз затягивается смертью. Затем он разделит его на части, кусок за куском, трапезу за трапезой. Он съест его до костей, каждый совершенный кусочек, поглощая всё, что он когда-либо был, в безопасности внутри Тома навсегда. Или, возможно, он просто приведёт его домой, прикуёт к их постели, оставив его целым и в безопасности на всю вечность, даже когда остальной мир вокруг них сгниёт. Он всё ещё не решил, что делать, когда Гарри вернулся, где-то после рассвета; звук его тяжёлых шагов, а затем глубокий вздох при виде состояния комнаты, которая стала довольно грязной, пока его не было. — Том, — вздохнул Гарри, подходя к нему, совершенно бесстрашный, опускаясь на пол. Он обхватил подбородок Тома, размазывая кровь там, и запрокинул его голову, заставляя смотреть на себя; зелёные глаза Тома никогда не хотели видеть угасающими. — Милый, разве я не говорил тебе, что всегда вернусь? Мне просто нужно было немного времени, чтобы проветрить голову, чтобы не причинить тебе боль. Он заметил израненную руку Тома, зашипев от огорчения. — Хотя, похоже, ты сам сделал достаточно. — Я знал, что ты вернёшься, — солгал Том. — Я просто... — Мы не должны говорить неправду, — прошептал Гарри, бессмысленно. — Ты думал, что я оставил тебя навсегда, и хорошо повеселился по этому поводу. Дай мне залечить твою руку. Он залечил, а затем поцеловал чистую, снова сросшуюся кожу. — Что мне с тобой делать? Что он собирался делать с Томом, по-видимому, было: отвести его в ванную наверху, тщательно отмыть, а затем уложить в их постель, как ребёнка, больного лихорадкой. — Ты просто беда, — прошептал Гарри, его рот был как бальзам на ожоге кожи Тома, притягивая его ближе, пока он не был закутан телом Гарри. — Но я всё равно люблю тебя. — Я думал, тебе понравится отсутствие вины, которое дала бы месть за наших работников и защита меня, — объяснил Том, самое близкое к извинению, на которое он когда-либо был способен. Он всё ещё не сожалел; это был логичный план, основанный на прошлом опыте. Но он мог признать, что ошибся, недооценил привязанность Гарри к их маггловским работникам. — Просчёт. — Спасибо, что не сказал «извини», — с запинкой сказал Гарри, словно насильно сдерживая свой тон. — Это была бы ложь, и я не оценил бы её. Я не знаю, почему я предположил, что не должен просить тебя не убивать моих друзей, но я прошу тебя сейчас. Не делай этого снова. Салазар, конечно, Гарри считал свою наёмную помощь друзьями. Том должен был знать, должен был планировать это. Гарри никогда не встречал живого существа, с которым не хотел бы подружиться. Он подружился бы с муравьями, если бы мог. — Я не буду, — пообещал Том, зная, что не будет. Не тогда, когда достаточно легко найти другие тела, и не теперь, когда он знал о недостатках этой стратегии. — Я не одна из твоих марионеток, которых можно дёргать за ниточки, — добавил Гарри, и настоящий гнев наконец начал просачиваться сквозь. — Тебе бы не понравилось, если бы я был. — Мне бы не понравилось, — согласился Том, даже мысль об этом была отвратительна. Привлекательность Гарри заключалась в том, что он знал Тома, постоянно видел его истинное лицо и всё равно выбирал любить его. Блаженно невежественный Гарри, Гарри без выбора, был подобен пустой скорлупе, из которой вытек желток. — Я не... я никогда не считал тебя в этом свете. Ни разу. Ты так далеко выше всех остальных, как будто живёшь в совершенно другом мире. Мой единственный равный. — Драматично, — улыбка Гарри была натянутой, но искренней. Ему всегда было трудно долго злиться на Тома. Он мог держать обиду вечно — на других слизеринцев, на Морфина Гонта, на леди Лонгботтом, которая отказалась поделиться с ним своим рецептом грушево-яблочного пирога — но для Тома его терпение оставалось бесконечным колодцем. — Романтично. Я прощу тебя. Но только один раз. — Тебе не придётся прощать второй раз. — Хорошо, потому что ссориться с тобой утомительно. Когда мы проснёмся, ты уберёшь эту комнату. И я не буду тебе помогать. Мерлин, милый, ты не мог просто пойти в свою маленькую пещеру? Том быстро отстранился, чтобы посмотреть на него; лицо Гарри стало самодовольным. — О, прости, я не должен был знать об этом? Тебе просто стоит перестать пытаться что-то от меня скрывать. — Я и не скрывал, — капризно сказал Том, позволяя Гарри снова притянуть его к себе. — Я просто не думал, что ты захочешь знать. — Я всегда буду хотеть знать. Как и хочу знать о всех твоих разнообразных грязных схемах по достижению бессмертия. Ты думал, я не хочу? Что я не буду всегда пытаться дать тебе то, что ты хочешь — в разумных пределах? Я признаю, мне не очень хочется жить вечно. Думаю, станет скучно. Но тебе явно хочется, и я не оставлю тебя одного. Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Я был бы счастлив, если бы ты сделал Крестраж, — сказал Том, сердито глядя, когда Гарри закатил глаза. — Найди способ, который не включает причинение вреда себе, — повторил Гарри. — И желательно не убийство, хотя я не буду задерживать дыхание в ожидании этого. Если это произойдёт, я был бы благодарен, если бы это был кто-то уже умирающий, кто хочет быстрого конца. — Не серийный убийца или что-то в этом роде? — Нет, — прошептал Гарри. — Я не хочу убивать никого, кто не согласен, даже если они не очень хорошие люди. Что, если они пожалеют о своих действиях и решат стать хорошими позже? Я не хочу отнимать у них этот шанс. — Ты до бешенства прощаешь. Гарри, выглядя изумленно, потянул за прядь волос Тома. — К счастью для тебя. Том провёл утро, убирая, как и требовал Гарри; Гарри упрямо держался своего решения совсем не помогать, всё ещё явно разгневанный смертью их работников, поэтому Том великодушно решил не давить на этот вопрос, вместо этого оставив Гарри его глупому процессу скорби, которого требовало его нежное сердце. Хотя Гарри и сказал, что не войдёт в комнату, пока она не будет свободна от всех «следов истерики», как он выразился, Том не мог удержаться от замечания, обнаружив пространство значительно изменившимся — а именно, почти вся кровь была удалена со стен, потолка и пола, сами тела были аккуратно сшиты, как будто они могли просто спать. Гарри просто пожал плечами, когда Том спросил об этом, сказав: — Я просто вернул их в то состояние, в котором они должны быть. Мне казалось неправильным оставлять их так. Разрушенными. Как будто это не было ошеломляющей демонстрацией силы и контроля, видом магии, которую целители и гробовщики годами пытаются изучить, имея лишь долю таланта Гарри. Он, казалось, не оценил одобрения Тома, хмурясь, даже когда покраснел, бормоча: — Я не позволю тебе целовать меня из-за трупов в нашем холле, Том, Боже. Том не был уверен, какое отношение местонахождение трупов имеет к тому, примет ли Гарри поцелуй, но он оставил его хмуриться в заваренный чай. Том перенёс тела в пещеру, ту самую, которую они с Гарри обнаружили так давно, мальчишками, которую Том про себя называл своей Тайной комнатой, основная теперь съёжилась в углу, глядя на него пустым взглядом. Морфин Гонт не сильно изменился за годы, прошедшие с тех пор, как Гарри почти убил его. Он умудрился перетащить своё искалеченное тело обратно в свою лачугу в лесу, куда Том вернулся за ним всего через два дня, из любопытства, выжил ли он. Он выжил, и поскольку ему явно нельзя было доверять свободу передвижения, Том Аппарировал его в пещеру, о которой он был уверен, что никто, кроме него и Гарри, не знает, уверен, что никто другой не наткнётся на неё ещё некоторое время. Он приходил сюда думать, иногда, чтобы выпустить пар на особенно восприимчивом объекте — Морфин потерял всякую способность к английскому где-то после первого года там, но иногда он впадал обратно в Парселтанг, который, должно быть, был его родным языком, поэтому Том всё ещё мог наслаждаться его мольбами или, если он чувствовал себя особенно живым, его кастрированными угрозами. Том не был уверен, как долго Гарри знал об этой пещере, ни как он её обнаружил, хотя он, казалось, имел такой талант разгадывать секреты Тома, что Том начинал думать, что Гарри каким-то образом бессознательно читает его мысли во сне. Или, возможно, он учуял это на нём, солёный воздух, своеобразную глубину тьмы. Возможно, Гарри, как и Том, никогда не забывал запаха пещеры, этой притягательной темноты. — Я принёс тебе компанию, — сказал Том Морфину, показывая ему трупы. Морфин издал низкое, жалобное шипение, прежде чем съёжиться в себе, став менее человеком и более грудой дрожащей плоти. — Что случилось? Они тебе не нравятся? Вам будет о чём поговорить, я уверен. Он наложил полдюжины стазис-чар на тела, прежде чем погрузить их в воду. Он будет периодически проверять их, смотреть, какие чары лучше всего выдерживают время, погодные условия. Это будет приятное развлечение, эксперимент, чтобы отвлечь его от скуки политики. Иногда он задавался вопросом, не стоило ли ему просто заняться Алхимией, добывая все знания, которые могли предложить тайные магии и земля. Том провёл утро, вычищая оставшееся напряжение и раздражение из своего разума, вызванные предыдущим вечером, пытая Морфина и затем неоднократно выдёргивая его с края смерти, как собаку на цепи. Теперь, когда его мысли были разгружены, было трудно держать реакцию Гарри против него. Тому следовало планировать с учётом бесконечного колодца сердца Гарри, следовало найти каких-то безымянных магглов, которые сработали бы так же хорошо, чтобы разжечь этот настойчивый судейский инстинкт. Он знал Гарри, знал его так же, как себя, даже со всеми его лабиринтными эмоциями, которые Том никогда полностью не поймёт, он знал их чертежи, потому что видел, как они поднимались из почвы внутри Гарри, видел, как они цвели и росли с годами. Это также, он мог признать здесь, в хорошо протоптанной святости своей пещеры, тихо, только плеск воды о камень, тихие, мучительные бормотания его дяди, было трудно держать что-либо против Гарри теперь, когда он видел тоннель прощения Гарри, у которого действительно не было конца, во что Том верил и считал невозможным по очереди всю свою жизнь, несмотря на двадцать один год заверений Гарри, и теперь он держал доказательство в своих руках: Гарри никогда не отвернётся от него полностью. Он будет бушевать, да, он сбежит на достаточное время, чтобы успокоиться, а затем он вернётся, он поцелует лоб Тома, не обращая внимания на кровь. Он никогда не отзовёт свою любовь, которую Том только недавно начал считать настоящей, но никогда до этого утра не считал безопасной. Это было пьянящее чувство, не похожее на то, как он представлял себе опьянение. Это был прилив власти более захватывающий, чем его открытие Тайной комнаты Слизерина и зверя, который в ней обитал, существовавшего только для того, чтобы выполнять каждый приказ Тома. Более удовлетворительный, чем его обретение Лордства Слизерина, чем принятие любого предложения в закон, его руки лепили волшебный мир так, как он всегда знал, что они должны. Гораздо более приятный, чем любое мучение любого существа, независимо от того, как они его обидели. Гарри Поттер любил его, всего его, и никогда не перестанет. — Мне ужасно жаль, что мне приходится прервать наш разговор, — сказал он Морфину, прерывая своё задумчивое Круциато. — Мне нужно сделать законным брак двух волшебников. Он нашёл Гарри на кухне, как обычно, когда он был дома, хотя сегодня, конечно, не было Габриэль, болтающей с ним на её чудовищной смеси английского и французского, которую Гарри любил использовать, несмотря на его ужасный акцент; Габриэль всегда мягко журила его ложкой. Сегодня Гарри работал один в тишине, нарезая зубчик чеснока плашмя лезвия ножа. Как он мог быть таким ужасным зельеваром, но так хорошо владеть маггловским кулинарным искусством, Том никогда не поймёт. — Ты любишь меня, — объявил Том, по-видимому, слишком резко для Гарри, который вздрогнул, разбросав нарезанный чеснок по стойке. Он настороженно посмотрел на Тома. — Если ты пытаешься увильнуть от уборки... — Закончено, — Том взмахнул рукой, как будто отмахиваясь от этой неважной мысли. — Ты любишь меня. — Люблю, — нахмурился Гарри. — Ты сделал что-то ещё? И двадцати четырёх часов не прошло? — Нет, — улыбнулся Том, закрывая расстояние между ними, хватая Гарри за бёдра; Гарри всё ещё небрежно сжимал нож, как будто забыл о нём. — Ты любишь меня. — Мерлин, — вздохнул Гарри, качая головой, сдерживая улыбку. — Конечно, именно это тебя убеждает. Не десятилетия того, как я говорил это. Я ношу твоё чёртово клеймо, милый. — Я собираюсь предложить новый Брачный Акт, — медленно сказал Том, наблюдая, как улыбка пробивается на лицо Гарри. — А затем я женюсь на тебе. — Я всё ещё зол на тебя, — Гарри опустил голову, слабая попытка скрыть улыбку, которая вырывалась на свободу, счастливый вопреки себе, человек влюблённый. — Как бы ты хотел, чтобы я загладил свою вину? — спросил Том, обхватывая его подбородок, поднимая его лицо, целуя уголок этого совершенного рта, чувствуя самодовольство, когда он немедленно открылся ему. — Я проведу вечность, заглаживая вину. Гарри поцеловал его на мгновение бездумно, только по инстинкту, а затем отстранился, задумчиво хмыкнув. — Ты ушёл бы от всего этого, если бы я попросил? От политики, интриг, всего этого. Ради меня? Немедленное настроение Тома потускнело, угасло в отвратительном цвете тошнотворного разочарования. Он бы, подумал он. Если бы Гарри попросил его, если бы Гарри потребовал этого, Том проглотил бы разочарование, сожаление о всех своих незавершённых планах, о своём наполовину нарисованном видении, о своих руках, предназначенных для изменения мира, внезапно лишённых цели. Они нашли бы коттедж где-нибудь, в какой-нибудь сонной европейской деревне, где Гарри разбил бы сад и вёл бы хозяйство, выпекая свежий хлеб, как крестьянка из Средневековья. Гарри был бы счастлив с такой жизнью, ничего, кроме сада и свежего хлеба, и Тома. А Том был бы... скучал. Он был бы в ярости от неэффективности и застоя. В конце концов, он мог бы начать обижаться на Гарри, даже остыть к нему, к причине его самоизгнания. Но он проглотил бы всё это, всю эту пасторальную лужу рвоты, если бы Гарри попросил. — Дыши, — приказал Гарри, обхватывая лицо Тома обеими руками. — Я не прошу тебя. Я не буду. Мне нравится, какой ты амбициозный. Мне нравится, что ты хочешь изменить мир. Я не отниму это у тебя. Мне просто было любопытно. — Я бы, — признался Том. — Но я был бы... — Несчастен? — легко спросил Гарри. — Недоволен, — сказал Том. — Ты нуждаешься в своих разнообразных заговорах, я знаю, — сказал Гарри, дразня, поглаживая волосы, касающиеся затылка Тома. — Просто пообещай держать меня в курсе, и я женюсь на тебе, когда захочешь. Законно или нет. Это напомнило Тому о различных брачных обрядах и ритуалах связывания, которые он изучал задолго до того, как идея о том, что их искра может когда-либо увидеть свет, возникла. До того, как Гарри когда-либо поцеловал его, до того, как Том даже признал их любовь за то, чем она была, и знал лишь, что это было то, что он хотел нести как верёвку, связывающую их навсегда. Теперь эти древние тексты обрели новый, возвышающий вес. Он был уверен, что помнил что-то о связи, которая позволяла разделять всю магию, включая способности, вызванные ритуалом, проведённым только одной половиной союза. Это была возможность, которую стоило рассмотреть, по крайней мере. Немало семей магглорождённых детей было переселено в Волшебную Британию — вместе с ещё большим количеством вновь осиротевших магглорождённых, распределённых между волшебными семьями и торговыми волшебниками — после принятия первого предложения Тома, получившего название «Закон о защите и заботе о магических детях», но Том никогда не видел смысла в том, чтобы самому брать на воспитание какую-либо такую семью, до сих пор, обнаружив, что нуждается в новом поваре и садовнике, и имея обширный список на выбор, что, в свою очередь, расположит его к публике, которую всегда, казалось, легко убедить человеком, который практикует то, что проповедует. Мэри и Эдвард Прескотты, с восьмилетней дочерью-волшебницей Люси, переехали в гостевой дом Риддлов в ветреную среду, воздух дрожал от дождя. Все они выглядели ошеломлёнными и тихо заворожёнными, видя, как плохая погода останавливается невидимой стеной, начинающейся у ворот, — удобное заклинание, которое Том никогда не мог рискнуть наложить раньше, когда по территории шастали маггловские работники. Теперь он немного наслаждался их реакцией; магглов было так легко впечатлить. — Они напоминают мне нас, когда мы впервые попали в Косой переулок, — задумчиво сказал Гарри, согретый ностальгией. — Они напоминают тебя о тебе, когда мы впервые попали в Косой переулок, — поправил Том. — Я был гораздо более разборчив. Гарри закатил глаза. Он с удовольствием показывал семье поместье, ухоженные сады — Уолтер, несмотря на то, что был пожилым магглом, очень хорошо управлялся с лопатой — гостевой дом, в котором они будут жить. Он продолжал спрашивать, не хотят ли они угощений, или, возможно, перекусить, не замёрзли ли они немного, он может попросить Тома настроить температурные чары, как будто он был хозяином, а не их новым работодателем. Люси, со своей стороны, была менее впечатлена впечатляющим поместьем и более взволнована возможностью заниматься магией намеренно. Она существовала только как нечто, что она делала случайно. Ей никогда не приходило в голову, что она может взять это под контроль. — Значит, мне не придётся одеваться, или расчёсывать волосы, или стирать чулки, или чистить картошку, или что-либо ещё вручную? — спросила она, выглядя прожорливой от бесконечных возможностей. — Ну, нет, — сказал Гарри. — Но тебе может понравиться делать некоторые вещи вручную. Нос Люси сморщился от отвращения. — Зачем? Втайне Том соглашался с ней. Стойкая любовь Гарри к ручному труду никогда не будет иметь для него смысла. В проявлении рецидивизма, редко встречающегося у магглов, Мэри должна была стать садовницей, а Эдвард взял на себя кухню. — Я безнадёжна со всем, что уже мертво, — призналась им Мэри. — Растения, животные — я не понимаю их, как только они попадают на разделочную доску. Дайте мне семена и землю в любой день. — У вас будет и того, и другого в изобилии, — заверил её Гарри с ухмылкой. — Том тоже ужасен на кухне. — Я ни разу не пытался готовить, потому что мне никогда не приходилось, — сказал Том, бросая на него сердитый взгляд. — Ты понятия не имеешь, как бы я справился на кухне. Как и я. — Извини, я имел в виду, что Том слишком ленив, чтобы готовить себе еду, — поправил себя Гарри, искусно уклоняясь от джинкса Тома. После нескольких дней, проведённых в том, чтобы осыпать свой дом всеми более явными бытовыми заклинаниями, которые он был вынужден сдерживать, Том начал считать, что ранняя кончина Габриэль и Уолтера была относительно удобной. Если бы он мог тихо разобраться с ними, Гарри ничего бы не узнал, избежав гейзера его ярости, это могло бы быть предпочтительнее. Но, зная Гарри, он дулся бы в любом случае, независимо от того, думал ли он, что они просто ушли на пенсию или сбежали, он бы переживал за них, за их возраст, за их хрупкое маггловское здоровье. Лучше, чтобы он знал, лучше, чтобы они пережили бурю и стали от этого сильнее, теперь с дополнительным преимуществом магических удобств, когда они захотят. Люси была странной и необъяснимой переменной. Она была дикой с юношеской беззаботностью, как единственный ребёнок с заботливыми родителями, которые ни разу не пытались подавить её, даже когда думали, что она была каким-то неведомым существом. — Поначалу думали, что она, может, подменыш, — признался Эдвард Гарри однажды за совместным замешиванием теста. — Знаете, семья Мэри из старой страны. Они рассказывают всякие истории о том, как бросают младенца в огонь, чтобы вернуть своего. Но, ну, даже если бы она была подменышем, мы уже любили её до безумия. Мы бы никогда не причинили ей вреда. — Я хотел бы, чтобы все родители были такими, — сказал Гарри Тому со вздохом, вероятно, думая о своём собственном сиротском существовании, о существовании Тома. Думая о многих магических детях, которым в некотором смысле досталось хуже, которых бросали в огонь, прежде чем они успели научиться защищать себя. — Для этого и нужен этот закон, — заверил его Том, всё ещё очень плохо умея это делать, не в силах вызвать искреннее сочувствие к этим гипотетическим детям. Люди умирают в любом возрасте, по разным причинам. Одна, казалось, не имела большего значения, чем другая, по его мнению. Однако Гарри был расстроен, а Том не любил, когда это случалось. — Чтобы создавать больше таких семей, как Прескотты. — Я знаю, — сказал Гарри, придвигаясь ближе, чтобы встретиться с ним поцелуем. — Я так горжусь тобой. Я знаю, тебе всё равно на защиту других людей, не так, как большинству волшебников, которые голосовали за это предложение. Но они не предлагали его. Ты предложил. Это значит немного больше, что ты помогаешь другим просто потому, что можешь. Просто чтобы другие дети не проходили через то, через что прошли мы. Его разум всегда будет непроницаем для Тома, его мотивы часто непостижимы — не то чтобы Том написал это предложение из доброты душевной или какой-то такой ерунды; это был политический ход — но он никогда не отвергнет признательность Гарри. Но Люси была ребёнком, а дети были тем, с чем Том не знал, что делать, уже очень давно. Будучи ребёнком, он понимал тонкие махинации детей вокруг него, знание, выработанное по необходимости. Будучи взрослым, внезапно столкнувшись с яркоглазым любопытством очень юного человека, всё ещё учившегося ориентироваться в человечности, заглядывающего в его кабинет с бесхитростным благоговением, Том был совершенно сбит с толку. — Здравствуй, — попытался он. — Ты ищешь своих родителей? — Нет, — пожала плечами девочка. — Я знаю, где они. Они делают скучные вещи. Маггловские вещи. — Маггловские вещи, — поправил Том, наблюдая, как она задумчиво произносит это слово, прежде чем повторить его, вероятно, засовывая этот факт в кармашек своего разума. — Ты ищешь Гарри? Он бы не возражал занять тебя. Я бы, — чувствовал он, — должен был быть понято. — Нет, — медленно сказала девочка. — Я просто осматривалась. Эта комната тоже магическая? — На всё поместье наложены различные действующие заклинания, — объяснил Том. — Какую именно магию ты делала раньше? Девочка снова пожала плечами, грубый жест, свидетельство пустого ума, который не мог ухватиться за более образный ответ. Её придётся отучить от этого. — Я однажды подожгла машину. Она сбила собаку и даже не остановилась, чтобы проверить, в порядке ли она. У неё были щенки. Том должен был признать, что это звучало многообещающе. — Ты сделала это нарочно? Девочка обдумала этот вопрос. — Нет, не совсем. Я просто хотела, чтобы машина остановилась. Том кивнул, а затем взял пресс-папье со своего стола, тяжёлый кусок кварцевого кристалла, и протянул его ей. — Положи это на пол и сядь в нескольких шагах от него. Затем думай как можно сильнее о том, чтобы он двигался сам по себе. В любом направлении. Дай мне знать, когда сделаешь это. Девочка кивнула, довольная, что ей представили это новое приключение, занятие, чтобы скоротать часы. Она была очень тихой, сосредоточенной на другом конце комнаты, и Том почти забыл, что она там. Солнце сменило положение к тому времени, когда она наконец заговорила снова, появившись рядом с Томом с ошеломляющей внезапностью, её ухмылка демонстрировала несколько дырок там, где когда-то были молочные зубы. — Он двигается, — сказала она, явно довольная собой. — Всё ещё двигается? — спросил Том, взглянув и обнаружив, что кристалл вращается на месте, паря в нескольких дюймах над полом, подвиг магической точности и устойчивого контроля, который он, честно говоря, был шокирован увидеть. — Сколько тебе лет, Люсиль? — Меня зовут Люси, — поправила его девочка, как всегда, совершенно не осознавая, что Люсиль — гораздо более магическое имя и, следовательно, облегчит её будущее. Том, по сути, делал ей одолжение. — Мне восемь и три четверти. — Очень впечатляюще, — признал Том, потому что это было впечатляюще. Судя по выражению лица Люсиль, можно было простить, если бы кто-то подумал, что Том только что объявил, что она самая талантливая ведьма во всём волшебном Лондоне. — Я пойду покажу Гарри! — она устремилась прочь, унося с собой пресс-папье Тома, не задумываясь, просто ещё одна в разнообразной коллекции раздражающих детских привычек. И всё же для такого маленького ребёнка, и к тому же грязнокровки, она демонстрировала невероятные перспективы, если этот случай не был случайностью. Том мог не знать, как обращаться с детьми, но он знал, как управлять потенциалом. Она могла ещё оказаться полезной; была некоторая привлекательность в том, чтобы лепить такой многообещающий талант во что-то стоящее. Это не будет его главным приоритетом, конечно, даже не вторым или третьим. Но это будет что-то, к чему он приложит руку, когда его руки не будут заняты более важными занятиями. Каждому члену Визенгамота разрешалось подавать одно предложение за сессию, что означало, что теоретически за одну сессию могло быть подано семьдесят предложений, хотя такое случалось только однажды, в четырнадцатом веке, когда обсуждался вопрос о строительстве школы чародейства и волшебства, которая обслуживала бы каждого магического ребёнка в королевствах Шотландии и Британии, которая должна была быть построена совместно волшебными сообществами обеих стран. Каждый обладатель кресла того времени представил своё собственное предложение для такой школы, включая такие блестящие идеи, как размещение её в постоянном пузыре над облаками и даже подводную структуру в Лох-Нессе. В то время Министерства Магии ещё не существовало, управление британскими и шотландскими волшебниками и ведьмами осуществлялось Советом Волшебников, включая Визенгамот, высшей должностью в котором был Главный Законодатель, первым из которых был Улик Гэмп, позже ставший первым Министром. Гэмп имел благородную шотландскую кровь по материнской линии, и именно его двоюродный брат в конечном итоге пожертвовал землю, на которой был построен замок Хогвартс. За свой вклад он был удостоен чести выбрать название школы. Почему он остановился именно на Хогвартсе, было забыто историей, хотя многие полагали, что это могло быть своего рода нахальным оскорблением Гэмпа, который, как говорили, с детства страдал от бородавок и был довольно свиноподобен как внешне, так и в речи, что было неприятным побочным эффектом его габсбургской крови. С тех пор, как та сессия, которая, по слухам, длилась двадцать девять дней, ни разу не было подано более семи предложений за одну сессию Визенгамота. В среднем два или три обсуждались и голосовались за день, хотя ни одно из предложений, поданных после вступления Тома в наследство, не было столь же значительным, как его собственные; большинство из них касалось незначительных изменений в установленных законах о собственности и, иногда, небольшого сдвига или расширения финансирования Министерства. Том голосовал по своему усмотрению, рассчитывая, чтобы он совпадал с тёмными и светлыми семьями в относительно равной степени, оставаясь настоящей «плавающей» фигурой между ними, обеспечивая, таким образом, чтобы его голос всегда был тем, который другим нужно было бы завоевать, а не чем-то само собой разумеющимся. Он не строго следил за самими предложениями. Для этого и был Бартемиус, добросовестно записывающий каждую речь и аргумент, из которых части, представляющие наибольший интерес, появлялись на пергаменте на столике Тома, чтобы он мог быстро просмотреть их и поднять или опустить палочку соответственно. Каждый момент, не проведённый в объяснении или защите его собственных предложений, был неизменно скучным, но Том не хотел стать одним из ленивых чистокровных грелок, которые появлялись только на обязательных сессиях, рождённые и воспитанные, чтобы принять кресло как часть долгого наследства, но не обязанностей. Такое поведение было виновато в том, что Волшебная Британия стала источником невежества и отсталой логики, которой она является сегодня, и как только он получит власть и Лордства Визенгамота, и Министерства, это будет одним из первых изменений, которые он проведёт в жизнь; любые члены, которые будут не согласны, не будут присутствовать, чтобы голосовать, в любом случае. Присутствие его собственных Рыцарей на каждой сессии уже было обязательным, конечно, предоставляя Тому пять голосов в любом направлении, которое он выберет. Как бы то ни было, Том мог пересчитать по пальцам членов Визенгамота, которые проявляли достойное уважения участие в делах суда: леди Марчбэнкс, которая не пропустила ни одной сессии за сорок один год; леди Лонгботтом, которая, насколько мог судить Том, никогда не пропускала сессию с тех пор, как унаследовала своё кресло; лорды Блэк и Малфой, чьё усердное посещение сначала удивило Тома, но теперь стало несущественным; леди Роул, которая поднимала свою палочку только один раз, насколько Том видел, в пользу какого-то незначительного изменения в текущем законе о количестве акров, отведённых под разведение гиппогрифов; леди Хаффлпафф, чья общая суетливость и потребность хвастаться уникальным статусом своей родословной — не такой уж уникальной, теперь, когда Том сидел прямо рядом с ней — требовали её постоянного присутствия; и лорд Доудж, в котором Том был почти уверен, что он существует в основном как шпион Дамблдора, который сам пропускал большое количество сессий, предположительно из-за своих обязанностей в школе. Но Главный Законодатель был в Министерстве сегодня, выкроив время из своего плотного графика, чтобы навестить Тома в его офисе в утренние часы перед заседанием суда. Совмещение его ролей как заместителя министра и лорда Слизерина оказалось трудоёмким, но не таким сложным, как можно было ожидать. Том полностью ожидал, что сможет совмещать Министерство и Лордство ещё лучше, имея несколько лет практики. — Том, — тепло сказал Дамблдор, не связанный формальностями суда, находясь в уединении кабинета Тома. — Альбус, — ответил Том, задумался, как старик это воспримет. Он, казалось, не обратил внимания, было ли это спокойствие искренним, невозможно было узнать. — Спасибо, что нашли время встретиться со мной. — Я был удивлён серьёзным тоном вашего письма, мой мальчик, — признался Дамблдор, явно выуживая информацию, хотя он даже не пытался копаться в голове Тома. Ему потребовалось одиннадцать лет, чтобы понять, что это бесполезно. — Это серьёзное дело, — сказал Том. — И деликатное. Я намерен подать предложение о предоставлении убежища тем волшебникам и ведьмам, которые бегут с континента в связи с маггловской войной. — Очень хорошая идея, — кивнул Дамблдор. — Я сожалею, что у меня сегодня днём урок, так что я не смогу проголосовать за. — Будет сопротивление. Традиционалисты, беспокоящиеся об истощении ресурсов — особенно земли. У меня есть решение для этого, конечно, которое я разрабатывал с самого первого предложения, во время которого я провёл немало исследований о рисках, которым подвергаются магические дети, что привело меня к изучению Скопцов. — Ах, — сказал Дамблдор, раздражающе отстранённо. — Понимаю. — Вы тоже сделали всё возможное, чтобы скрыть её существование от истории, но это было не слишком трудно выяснить. Это не будет слишком трудно и для других. — И если я попрошу вас убрать мою сестру из ваших доказательств? — легко спросил Дамблдор. — Я скажу, что право на прозрачность является фундаментальным, — сказал Том, режа по этой идиотской гриффиндорской морали, как ножом. — Возможно, особенно когда вовлечены те, кто находится на позициях власти. Дамблдор задумчиво хмыкнул, просчитывая, обдумывая каждый ход на доске. Наконец, он уступил. — Что ж, если это послужит высшей цели, полагаю, использовать трагедию моей покойной сестры допустимо. Если вы не возражаете, я бы предпочёл, чтобы показания давал кто-то, кто знал её, — лорд Доудж, если возможно. А не плавание в море статистики. При вежливом кивке Тома Дамблдор добавил: — Она была замечательной девушкой, знаете. Она творила самую красивую магию в детстве. Она понимала животных так, как я никогда больше не видел. — То, что с ней сделали, было ужасно, — позволил Том. При удаче его открытия — сестра Дамблдора, жертва маггловского преступления на почве ненависти, Скопец, это было так хорошо, что даже Том не мог бы это придумать — он мельком подумал о своём собственном опыте в детстве. Если бы у него не было Гарри, если бы его собственный разум был хотя бы на десятую долю слабее, Том мог бы постичь похожая судьба, мысль, которую он не часто посещал. Из всех зарегистрированных случаев Скопцов несколько сотен были жертвами экзорцизмов. Это была увлекательная область исследований, которая, к сожалению, никогда не была доведена до своего полного потенциала. В большинстве случаев Скопцы были уничтожены, прежде чем их можно было даже изучить, что было настоящим позором. — Это было ужасно, — согласился Дамблдор. — Как и то, что сделали с вами, и с мистером Поттером, и с тысячами детей, как маггловских, так и магических, которые были травмированы. Ваши попытки исцелить эту конкретную травму достойны похвалы, Том, правда. Я рад быть полезным в этом начинании. — Вы уже были полезны, профессор, — сказал Том, вкладывая небольшое количество тепла в слова. Не слишком много — Дамблдор не был настолько очарован им — но достаточно, чтобы придать правдоподобие идее, что даже если Том не изменился так кардинально, чтобы внезапно стать добросердечным человеком с иллюзиями честности, возможно, его собственный опыт в детстве достаточно глубоко повлиял на него, чтобы привести его именно к этому пути, именно к этой цели. В некотором смысле, Том полагал, так и было. Это позволило ему увидеть недостатки Волшебной Британии в определённом свете, позволило ему построить наиболее жизнеспособный мост к его собственному видению. Для демографической группы, столь быстро забываемой, заброшенной, игнорируемой и попираемой, дети — широкий идеал их, по крайней мере, то, что они представляют: невинность, будущее — были замечательным призывом к оружию. Сказать, что что-то делается для блага детей, значило сказать, что это делается для блага общей души. После того как Дамблдор наконец освободил Тома от муки затянувшейся болтовни — этот человек мог заболтать до смерти самого Бармаглота — он направился в амфитеатр, надевая пурпурные мантии, которые Бартемиус протянул ему по пути. — Другие планируемые предложения? — спросил Том. — Одно от леди Уизершинс, босс, — сказал Бартемиус. — О законном пределе количества экзотических магических питомцев, которых можно держать в одном городском жилище. Думаю, она пытается раздобыть себе телёнка тестрала. Мерлин знает, где она будет держать его, когда он вырастет. Она живёт в центре Лондона. — Ради Салазара, — покачал головой Том. — Что ж, неважно. Я пойду первым, и тогда вряд ли кого-то будет волновать содержание магических зверинцев старых дев. Том сразу встретился взглядом с лордом Доуджем, войдя в зал, довольный, обнаружив, что Дамблдор уже говорил со своим старым однокурсником, каким-то образом умудрившись найти время написать мужчине письмо, пока держал Тома в заложниках совершенно бессмысленными любезностями. Когда министр прибыл и суд был призван к порядку, Том выдвинул своё предложение. Сопротивление было немедленным и энергичным, как Том и знал, что оно будет, всё оно касалось ненужной защиты ресурсов, как будто они были белками, спешащими прокормиться зимой, а не ведьмами и волшебниками, способными создавать предметы из воздуха. Способными выращивать пищу, готовую к сбору за минуты, способными создавать воду и огонь из ничего, способными создавать трансмерные карманы пространства, в которые можно спрятать дома, безопасно скрытые и отделённые от окружающего мира. Они позволили магглам заразить свои мирские страхи в саму ткань их жизни, даже не осознавая этого. — Мои уважаемые коллеги по суду, — сказал Том, используя свой самый явно лордский тон, чтобы призвать комнату к порядку. — Я уже говорил о плачевном пути, по которому движется население нашего сообщества. Хотя поощрение ассимиляции магглорождённых поможет, они составляют всего десять процентов каждого поколения, вряд ли достаточно, чтобы поднять нас до уровня процветания. И, проводя мучительные исследования, которые привели к моему первому предложению, я сделал два очень тревожных открытия, каждое из которых угрожает Волшебной Британии в целом. Он сделал паузу, чтобы позволить коллективному ропоту шока и уныния утихнуть, прежде чем продолжить. — Первое — это причина сокращения числа детей, рождающихся в чистокровных семьях — это не из-за отсутствия попыток или чувства сдержанности, как я сначала полагал. Я уверен, вы все заметили, как с годами количество наследников и наследниц, рождающихся в наших старейших семьях, становилось всё меньше и меньше. Многие перестали рожать совсем, что привело к вымиранию целых родов. Я распространил подробный доклад по этому вопросу, который вы все можете изучить на досуге, но вкратце, он содержит записи о мертворождениях и выкидышах, пережитых пятьюдесятью опрошенными британскими чистокровными ведьмами за последние двадцать лет. Вы заметите, что для сравнения, пятьдесят ведьм, которые не вступали в брак с представителями других британских чистокровных семей, пережили очень мало таких случаев, если вообще переживали. Эту информацию было трудно добыть; почти ни одна ведьма не чувствовала себя комфортно, делясь такими интимными и, для многих, постыдными деталями с волшебником. Но женщины обсуждают такие вещи друг с другом. Как и подозревал Том, домохозяйки оказались очень удобными шпионами. Он дал суду время ознакомиться с отчётом, который сказал бы им только то, что они уже знали. Каждый член Визенгамота был потомком чистокровной линии; они, вероятно, выросли, наблюдая постепенное угасание своего рода. — Британское чистокровное сообщество ещё меньше, чем Волшебная Британия в целом, — терпеливо объяснил Том. Эти люди были довольно инфантильны, когда дело касалось их наследия; ему придётся ступать осторожно. — Поэтому, за исключением семей, которые целенаправленно заключали браки с чистокровными из-за границы, большинство этих линий со временем ослабли из-за близкородственных браков в попытке защитить чистоту крови. Но в этом процессе, процессе скрещивания людей, связанных кровным родством, возникают генетические мутации и передаются по наследству, становясь всё более сильными из поколения в поколение. В конечном итоге бесплодие становится неизбежным. Это неприятный факт биологии. Добавление новой генетики жизненно важно для выживания. Это вызвало дальнейшие волнения в виде несогласия со стороны старших членов, многие из которых, вероятно, сами вступали в близкородственные браки и не были довольны критикой своих семейных традиций. Том утихомирил их рукой. — Я понимаю, что это звучит неразумно. В конце концов, это происходит на протяжении веков. Но, лорды и леди, вы можете видеть результаты сами. У скольких из вас получился только один ребёнок, несмотря на попытки завести больше? У скольких из вас только один или два внука? Тем временем семьи с иностранной, обычной или даже маггловской кровью в родословной легко рожают целые выводки? Вам не нужно искать дальше, чем лорд Малфой, чья линия восходит к римской оккупации Британии, но которая постоянно привлекала чистокровных супругов из других регионов Европы и, таким образом, поддерживала стабильное количество здорового потомства. Почему, у него есть четыре сестры, — добавил Том, улыбаясь Абраксасу, как будто поздравляя его с благоразумием предков. — Это правда, — послушно сказал Абраксас. — Моя мать происходит из древней чистокровной линии в Аквитании, которая, в свою очередь, заключала браки с благородными домами Португалии и Испании. Могу заверить всех, у неё никогда не было проблем с зачатием. Это вызвало редкие смешки в толпе, которая начинала оттаивать. — Я сам внук близкородственного брака, — объявил Том. — Хотя я горжусь тем, что ношу кровь Слизерина, по рождению я Гонт. Как многие из вас знают, Гонты были преданы традиции браков между братьями и сёстрами. Действительно, моя мать должна была выйти замуж за моего дядю, который также был её двоюродным братом. Я благодарен, что она решила нарушить традицию; если бы она этого не сделала, я страдал бы от той же слабости магии, ума и тела, что и остальные Гонты. Он понимал вес портрета, который он представлял: первый магически сильный, психически здоровый наследник Слизерина за сотни лет, и всё благодаря маггловскому происхождению. — Теперь я, конечно, не говорю, что вам нужно вводить маггловскую или обычную кровь в ваши семейные линии. Но многие семьи, ищущие убежища с континента, происходят из домов, столь же древних и благородных, как и ваши собственные. Несомненно, принять их в лоно не будет большой жертвой, и это обеспечит здоровье ваших потомков, продолжение ваших славных имён. — Если то, что вы утверждаете, правда, — сказала леди Лонгботтом. — И я склонна верить, что это правда. Я помню, как наблюдала за падением Гонтов. Бедная Геспер Блэк отчаянно пыталась завести ребёнка, и это в конце концов убило её. Тогда ваше предложение имеет смысл в той степени, в какой допускает чистокровных семей, бегущих от разрушения своих домов, которых, я полагаю, будет относительно немного. Но этот закон предоставит вход любому с магической кровью, население которого может достигать десятков тысяч. Где именно вы собираетесь их всех разместить? — Справедливый вопрос, миледи, — признал Том. — Знает ли кто-нибудь из вас, сколько земли в Великобритании в настоящее время используется кем-либо? В ответ на их молчание он показал второй набор данных. — Примерно шестьдесят процентов. Знали ли вы, что магглы отгородили некоторые части этой страны от собственного использования? Им не разрешается касаться их, потому что, честно говоря, магглы ужасно обращаются со своей собственной средой. Но с помощью магии мы можем комфортно жить в таких местах, оставляя их практически неизменными. В конце концов, магия — часть природного мира. И это не говоря о необитаемых районах Шотландии и Уэльса. Не кажется ли вам странным, что Хогсмид — единственный явно волшебный город в Волшебной Британии? Что подводит меня, конечно, ко второй угрозе, о которой я упоминал ранее. Вы все слышали истории о Скопцах, полагаю? В зале суда воцарилась тишина, чего и следовало ожидать; Скопцы с годами стали чем-то вроде буки, кошмара, которым пугали магических детей, чтобы они вели себя хорошо. Если не будешь учить уроки, у тебя разовьётся Скопус. Ты этого хочешь? — Хотя их трудно изучать, к сожалению, они относительно просты для понимания, как то, что происходит, когда тело ребёнка настолько травмировано, что его магия вырывается наружу в последней, отчаянной защите. В процессе ребёнок становится каннибализированным собственной магией, которая, в свою очередь, становится нестабильной и неконтролируемой, актом разрушения. Почти в каждом случае Скопца травма была вызвана магглами. Он кивает лорду Доуджу, который мрачно кивает в ответ. — Главный Законодатель Дамблдор, чья сестра стала Скопцом в юности, попросил меня зачитать следующие показания, чтобы её опыт мог быть более полно понят и, надеюсь, предотвращён в будущем, — сказал он, прочищая горло, прежде чем начать читать с пергамента, зажатого в его руке. — Моя младшая сестра Ариана была, как и большинство детей, чудесным даром. Она была замечательно послушной, тихой и доброй. Она держалась в основном особняком, дружила с животными, а не с людьми; её магия проявлялась так, что они, казалось, понимали её как родственную душу. Ни одно существо не колебалось бы, принимая еду из её рук, или проводя с ней часы на деревьях возле нашего дома. Моя семья провела наши ранние годы в маленькой маггловской деревне. Мы были единственными ведьмами и волшебниками, жившими там. Однажды, общаясь со своими животными в нескольких акрах от нашего дома, группа маггловских мальчишек наткнулась на Ариану и, став свидетелями её магии, убедилась, что она ведьма, и поэтому должна умереть. Они избили её ужасно, камнями и дубинами, пока каждая часть её тела не была сломана каким-либо образом. Мой младший брат обнаружил её и привёл моего отца, который принёс её домой. Мы ожидали, что она не переживёт ночь, но благодаря таланту моей матери в целительских искусствах она выжила, хотя так и не была исцелена. Вместо этого её магия начала медленно пожирать её, процесс, который занял несколько лет. К тому времени, когда её Скопус проявился полностью, она убила мою мать, а также одного друга семьи. Мы надеялись, что, заботясь о ней после нападения, она сможет преодолеть травму, но этому не суждено было случиться. Лорд Доудж прочистил горло во второй раз, прежде чем исчезнуть письмо полностью. — Я знал мисс Ариану, — признался он. — Хотя к тому времени, как я встретил её, она была прикована к постели и недержалась. Я всегда хотел, чтобы я мог знать девушку, которой она была, сестру, которую так любили её старшие братья. Что группа испуганных детей могла украсть у неё всё в один ненавистный момент — это никогда не давало мне покоя. Дамблдоры были добрыми людьми, которые помогали всем, кому могли. Они сделали всё возможное, чтобы помочь Ариане. Если Скопус мог проявиться в этом доме, полном любви, ну, он мог развиться где угодно. — Действительно, — согласился Том. — Более чем любой магический зверь, даже более чем Тёмный Волшебник, Скопцы представляют величайшую угрозу для Статута из-за своей природы. Их нельзя сдержать или договориться с ними. Они умеют только разрушать. Уже поступали сообщения из германского Министерства о проявлении Скопусов в лагерях для заключённых. Сообщения из Sublime Porte Filistin о проявлении Скопусов, когда детей переезжают танками. Если Статут падёт в одном уголке мира, остальные начнут следовать за ним. Магглы общаются друг с другом; мы не можем позволить себе отворачиваться и просто надеяться, что наша очередь не настанет. Риск слишком велик. — Что ж, лорд Слизерин, — сказала леди Марчбэнкс, после некоторого времени, проведённого за перевариванием его слов. — Пусть не говорят, что вы позволяете нам ссылаться на невежество. Я полагаю, мы готовы голосовать. Все, кто за предложение лорда Слизерина? Неудивительно, что после столь долгой речи, в сочетании с показаниями высоко ценимого Главного Законодателя, были подняты все палочки. — Сейчас суд выслушает возражения министра Спенсера-Муна. Министр ни разу не высказывал своего мнения во время сессии Визенгамота с тех пор, как сам впервые баллотировался на пост Министра, когда он выдвинул двенадцать своих собственных предложений, так яростно споря, что все они были приняты с относительной лёгкостью, и высказался против не менее тридцати шести других, заставив их либо столкнуться с прямым отклонением, либо с серьёзными изменениями. Том начал думать, что человек просто устал от этого испытания, довольный тем, что терпеливо ждёт окончания своего второго срока, чтобы исчезнуть в комфортной безвестности, свободной от политики. Но теперь он заговорил. — Я долго придерживался мнения, что изменение, эволюция — это выживание. Рост легок для молодых, менее легок, когда ты становишься старым, уставшим, укоренившимся в своих привычках, как камень, наполовину зарытый в землю. Возможно, пришло время нам, старым камням, уступить дорогу молодым, всё ещё катящимся с холма. У меня нет возражений, — признался он, обращая сияющий взгляд на Тома, который чувствовал себя странно польщённым вниманием Министра, как будто он уже передавал церемониальную палочку Тому, не нуждаясь в выборах. — Но у меня есть надежда на то, что эти изменения принесут всем нам. Том, как заместитель министра Риддл, присоединился к группе сопровождения, отправленной для встречи с последней группой просителей убежища — в основном детьми на этот раз, бежавшими от преследований после изгнания из родных стран — в соборе Святого Павла в маггловском Лондоне, самом известном ориентире с ближайшей точкой доступа к Министерству. Вместе с ним были Деметрий Бэгнолд, недавно назначенный Министр по делам магглорождённых, а также музыкант, популярный среди молодых ведьм, и Гарри с несколькими своими товарищами по команде, только что из победы «Паддлмир Юнайтед» на Кубке мира, планировавшие развлечь потрясённых детей отвлекающим матчем, возможно, с совместными полётами. Гарри сидел на корточках, на уровне глаз с маленькой девочкой, болтая о чём-то. Он всегда был в восторге от детей, всегда рад подписать их мётлы или баннеры на матче, всегда махал пялящимся соплякам, когда они с Томом редко выходили в Косой переулок. Он был хорош и с Люсиль, легко втягиваясь в её различные фантазии, осыпая её угощениями и драматическими вздохами при её проявлениях магии, как будто она была его собственным ребёнком, а не по сути маленьким незнакомцем, который в настоящее время жил в их гостевом доме. Похоже, Том был обречён на жизнь отцовства, поскольку Гарри явно не мог удержаться от обожания детей, несмотря на то, что воспитание ребёнка было определённо сложным и раздражающим испытанием, без даже срока годности. Он мог только надеяться, что Гарри, по крайней мере, захочет подождать до выхода на пенсию, дав Тому около десяти лет на подготовку к неизбежному раздражению. Он выглядел красиво, даже тратя долгие минуты на корчание рож для развлечения девочки, его волосы были такими же буйными, как всегда, уютно закутанными в зачарованную мантию, которую Том набросил на него тем утром, строго приказав ему не снимать её ни на мгновение, её бархатные складки были тяжелы от защитной магии. Том не хотел, чтобы он шёл, хотя он не чувствовал себя достаточно сильно, чтобы устроить ссору. Он был уверен, что его приказы будут выполнены до буквы. Но всегда должен быть запасной план. Группа, наложив скрытое заклинание подсчёта и определив, что да, все, кто должен быть в переулке, были на месте, собиралась двинуться единым плотным косяком рыб к точке доступа, когда собор издал ужасный стон, подобный угрозе разъярённого кита за мгновение до того, как столкнуться с китобойным судном в бою. Том и Гарри без колебаний создали сеть щитов, другие взрослые волшебники вокруг них поспешили последовать их примеру, жестом показывая детям, которые сами имели недавнюю практику внезапных воздушных налётов и тому подобного, быстро сгрудиться под защитным зонтом чар. Как раз вовремя; с вершины собора начали рушиться строительные леса, используемые для восстановления структурных повреждений от войны. Крики и громовые удары обрушились на главную улицу, хотя переулок, укрывавший группу сопровождения, остался относительно невредимым, если не считать изрядного количества пыли, окутавшей их. После беглой проверки того, что никто из их подопечных не пострадал, волшебники сняли щиты. — Маггловская стройка, — поморщился музыкант. — Оставляет желать лучшего, не так ли? — Действительно, — сказал Том. — Я рекомендую нам уйти сейчас, прежде чем на нас упадёт что-нибудь ещё. Не успел он договорить, как стена собора, обращённая к ним, взорвалась, извергая кирпичи, как зубы из выбитой челюсти. Щиты Гарри мгновенно взметнулись в ответ, библейский огонь защиты; Том последовал за ним, пока другие волшебники спотыкались о свои собственные заклинания, дети кричали между ними, дождь из камня и раствора обрушивался на них. Этот внезапный взрыв разрушения не так легко было отшутить: музыкант лежал на спине, держась за голову, которая обильно кровоточила; дети, которых он пытался укрыть, были в синяках, ссадинах и по крайней мере с одним переломом руки между ними. Бэгнолд тоже был ранен. Сам Том создал широкую сеть защиты, в основном над детьми, ближайшими к нему, и в процессе не защитил себя так же хорошо; небольшой осколок рассек тонкую кожу его щеки, создав крошечную утечку крови. Он с облегчением увидел, что Гарри, хотя и был грязным от пыли, по-видимому, не пострадал, вокруг него толпились семь или восемь совершенно целых, потрясённых детей. В течение нескольких мгновений полдюжины мракоборцев и полевых медиков появились в переулке, вызванные сигналами тревоги, сработавшими от опасной проклятийной работы, обычного сигнала о работе последователей Гриндевальда. Группами по три человека группа сопровождения и их подопечные были немедленно Аппарированы в Св. Мунго, в то время как мракоборцы принялись искать террористов среди обломков, а также любых магглов, которые могли нуждаться в Модификации Памяти. Тому удалось встретиться взглядом с Гарри лишь на секунду в переполненной больнице, гнев напряжённый и горячий на его лице, прежде чем их снова разделили суетливые целители. Конечно, Гарри предположил, что всё пошло по плану Тома, плану, который он, по-видимому, сильно отредактировал во время того утреннего объяснения. Это ещё больше разозлило Тома, который уже подавлял поднимающуюся внутри него ярость, разочарованный волшебниками, которые либо только что доказали свою крайнюю некомпетентность, либо откровенное неподчинение. Он ещё не решил, что было бы хуже. Том почувствовал, как из его палочки исходит тепло; прямой вызов от Министра. Он бросил последний взгляд на Гарри, чьё внимание в данный момент было сосредоточено на той же девочке, которую лечили от шока, и затем, испуская вздох, тяжелый от раздражения, ушёл, чтобы доложить. Спенсер-Мун задал Тому обычные вопросы, прежде чем отпустить его с дежурным «хорошая работа» и инструкциями немного отдохнуть перед возвращением на работу на следующий день; их запланированная презентация для просителей убежища, призванная расположить публику к референдуму, была отложена до тех пор, пока не будет урегулирована последняя вспышка терроризма. Том мог бы просто улететь по каминной сети домой или, поскольку он хотел проверить Гарри, полагая, что тот останется в Св. Мунго, пока последний ребёнок не будет выписан, пойти прямо туда из атриума. Но он знал, что море журналистов, надеющихся взять интервью у возвращающихся мракоборцев или свидетелей нападения, снаружи только сгустилось, и как бы плохо ни пошёл план, он требовал собственного комментария Тома, если его нужно было спасти. Его немедленно окружили, как только он вышел из главных дверей. — Заместитель министра Риддл! Можете рассказать нам, что случилось? Это была работа Гриндевальда? — Лорд Слизерин, какие-либо комментарии по поводу катастрофы с сопровождением? Закроет ли Министерство границы? Том поднял руку и подождал, пока гул стихнет. — Сегодняшняя террористическая атака могла бы легко закончиться трагедией, если бы не выдающиеся волшебники и ведьмы из группы сопровождения Министерства, чья быстрая работа со щитами спасла жизни восемнадцати магических детей. Границы не будут закрыты, потому что мы, волшебники и ведьмы Волшебной Британии, не трусы. Вместо этого мы останемся тверды, как всегда, перед лицом насилия и невзгод, и я лично обещаю, что если я получу честь быть избранным Министром на этой неделе, моим самым первым приоритетом будет положить конец этому бессмысленному насилию, освободив наших героических граждан от сдерживающих законов, которые мешают нам не только защищать себя, но и действовать с окончательностью. — Убийство было справедливо запрещено даже для мракоборцев, с предположением, что всегда будут нелетальные способы борьбы с преступниками. Но я утверждал бы — я утверждаю — что эти террористы не просто преступники, и их действия представляют собой нечто большее, чем просто нарушение закона. Они уклонялись от более милосердных методов поимки в течение трёх лет, возвращаясь снова и снова, чтобы нанести ещё больший вред. Сегодня они попытались убить более дюжины беззащитных магических детей, все из которых прибыли в нашу великую страну, чтобы спастись от разрушения их собственной. Многие из вас знают, что я вырос в маггловском Лондоне. Я пережил постоянную войну в детстве, и во времена войны каждый является солдатом. Я был в Хогсмиде в тот день, когда Гриндевальд прорвался через деревню; я не колебался, пытаясь убить его, и не буду колебаться сейчас. Это не просто время грабежей или нелицензионной Аппарации. Это время войны, и враг должен быть уничтожен навсегда, если мы когда-либо увидим мир. Реакция толпы была в значительной степени неразличима, настолько ошеломляющим был шум, вспышки камер, дрожащие волны ведьм и волшебников, которые не были прессой, но стали свидетелями речи Тома и отчаянно хотели ответить. В поместье Том нашёл Гарри, ожидающего его, всё ещё клубок из hagsweed, плюющегося гневом. — Ты сказал мне, что реальной опасности не будет, — прошипел он, как только Том вошёл в комнату. — Ты сказал, только ущерб имуществу! — Похоже, некоторые из людей Гриндевальда взяли на себя смелость импровизировать, — признал Том, наблюдая, как Гарри замирает, открыв рот для того, что, несомненно, было очередным раундом порицания. Гарри моргнул, глядя на него. — Ты не планировал это, — понял он. — Это должны были быть только небольшие обрушения строительных лесов, не так ли? — Да, — нахмурился Том. — Кто-то либо намеренно ослушался меня, либо оказался невообразимо идиотским. В любом случае, с ними будет разобрано. — Ты ранен, — понял Гарри, хмурясь на жалкий порез на щеке Тома, на который он не потрудился потратить целительное заклинание. Он уже давно перестал кровоточить, оставив только красную линию. Гарри провёл большим пальцем по коже под ним. — Ты защитил всех этих детей, но не себя. — Если бы я не защитил себя, я бы пострадал больше, чем просто царапина, — усмехнулся Том, но Гарри только нежно поцеловал его в челюсть. Он решил, что Том пожертвовал собой, чтобы спасти полдюжины сирот; его не переубедить. — Зачем вообще их защищать? — спросил Гарри. — Несомненно, мёртвые дети вдохновили бы больше разгневанных избирателей, чем дети с несколькими поверхностными ранами. Честно говоря, Том в тот момент не стратегировал. Он действовал рефлекторно, что Гарри, должно быть, прочитал по его выражению лица, потому что он набросился на него с любовной срочностью, даже не дав Тому шанса заговорить. Рот Гарри открыл шлюзы собственного рта Тома без паузы, его руки жадно скользили по плечам Тома, изгибу его позвоночника, обхватывая его бёдра и затем поднимая, пока Том не оказался на руках Гарри, сам не зная, как он там оказался. Стон Гарри обжёг горло Тома, и внезапно мир опрокинулся, когда Гарри увлёк его вниз, на их матрас — он Аппарировал их наверх, ни разу не отрываясь от языка Тома. — Мм, — задумчиво хмыкнул Гарри, приподнимаясь, чтобы провести горячей полосой языка по ране Тома, вновь открывая её без извинений, собирая вялые капли крови. — Я люблю тебя. Том толкнул его, пока он не оказался сначала на боку, а затем на спине; Том навис над ним; Гарри, казалось, был доволен тем, что его перемещают, пока он не переставал целовать его. Том чувствовал себя наэлектризованным от нетерпеливого прикосновения Гарри, его силы, так легко подчиняющейся желаниям Тома, слабого вкуса крови Тома у него во рту. Он взял язык Гарри глубоко, как ногу лисы, попавшую в зубы капкана. Он хотел взять Гарри ещё глубже в себя, утопить в пещере своего тела без выхода. Том безжалостно сорвал одежду Гарри, ни один из них не заботился о звуке разрываемого хлопка, о потере пуговиц, брошенных нетерпеливыми пальцами. Его собственную одежду он отправил на пол, чтобы разобраться с ней утром, оставив свой обычный ритуал очищающих и разглаживающих чар в пользу того, чтобы преследовать эту бурю молнии, нарастающую между ними; искры практически шипели от трения кожи. Том каталогизировал тело Гарри, когда он обнажал его, каждый твёрдый сантиметр бедра, каждое мягкое ребро, без ран, требующих ухода, без травм, скрытых под кожей, раскрасневшейся от удовольствия. Его очки постоянно съезжали при каждом движении, скользя по мокрому носу, глаза влажные и голодные за запотевшими линзами. Он выглядел нелепо с разлившимися под ним чернилами волос, великолепно с распростёртым телом, пиром для каждого из чувств Тома, его удовлетворённым стоном, когда Том опустился на него, наслаждаясь жжением, всепоглощающим доказательством соединения. Гарри лежал ошеломлённый под ним, в его власти и в восторге от этого, моргая сквозь слёзы удовольствия. — Я люблю тебя, — выдохнул он, бёдра сбивчиво двигались навстречу Тому. — Мерлин, я так сильно люблю тебя... — Тихо, — приказал Том, ободранный до основания от физических ощущений, ему не нужна была бесконечная болтовня Гарри о романтике в придачу. Гарри проигнорировал его, продолжая бормотать, как будто каждое скольжение бёдер Тома вынуждало всё новые слова из его уст. — Я люблю тебя, Том, Боже, я люблю... я люблю тебя, я... — Заткнись, — сердито сказал Том, поднимая руку к горлу Гарри в предупреждение, сжимая, когда Гарри всё ещё отказывался внять, перекрывая сначала его голос, а затем и дыхание; он наблюдал, заворожённый, как кожа Гарри начала приобретать фиолетовый оттенок, хотя он никогда не пытался отстраниться, даже не моргнул, его взгляд оставался нежным, достаточно, чтобы Том знал, даже без Легилименции, что Гарри всё ещё говорил эти слова в своей голове, думая я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя достаточно громко, чтобы взбираться по стенам своей собственной непогрешимой Окклюменции. Люблю тебя, — прошептал Гарри губами, влажный проблеск его языка потряс Тома до глубины души; его рука упала, когда они оба ахнули, хватая воздух. Гарри рванулся вверх, заключая Тома в объятия, осыпая отчаянными поцелуями его грудь, выпивая его пот, дыша «Я люблю тебя», как молитву, снова и снова, пока это не зазвучало, как эхо колокола в голове Тома, гармонируя с его собственной дикой песней оргазма, непроизвольное сжатие его тела вырвало Гарри из него, как вырывание растения из земли за корни. Он сидел грязный и дрожащий в объятиях Гарри, горячее лицо Гарри было яростно уткнуто в его шею, тупое бормотание его голоса затерялось в глубине его кожи, в течение времени, которое казалось бесконечным, тление огня, медленно горящего сквозь ночь, которое невозможно было потушить. Когда Том проснулся, он обнаружил, что Гарри свернулся вокруг него, как веточка плюща, цепляющаяся за дерево. Он спал тяжело, лицо прижато к шее Тома, как будто ища убежища от бури. Том не был уверен, как он мог дышать так, но он дышал, ровные порывы тепла покалывали кожу Тома. Когда Том пошевелился даже слегка, Гарри издал маленький звук во сне, ворча несогласие и острую печаль, как будто у него что-то отнимали. — У меня есть другие дела сегодня, кроме как служить тебе подушкой, ты ужас, — пробормотал Том, начиная трудный процесс распутывания конечностей Гарри от своих собственных. — Я лорд Слизерин, будущий Министр Магии, — передразнил Гарри, хотя сонливость в его голосе немного обезвредила впечатление. Его глаза оставались закрытыми, когда он рассмеялся в плечо Тома, прежде чем игриво укусить его. — У меня лордство и министерство. — Ну, да, — заметил Том, поддаваясь бессмысленному желанию поднести руку Гарри, только что освобождённую от его собственной руки, к своему рту, как будто он был каким-то эдвардианским джентльменом, а Гарри — дамой, за которой ухаживают. — И я подозреваю, что ты хочешь провести день в Св. Мунго, проверяя маленьких бесёнков. — Ты правильно подозреваешь, — согласился Гарри, румянец разлился по его лицу, когда он уставился на свою руку, всё ещё сжатую рукой Тома, костяшки касались его нижней губы. Том снова поцеловал её и наблюдал, как румянец темнеет. Завораживающе. Гарри мог быть удивительно застенчивым от очень малого. — Хочешь пойти? — спросил Гарри, ухмыляясь презрительному взгляду Тома. — Ты знаешь, что нет. — Да, — согласился Гарри, ухмыляясь шире, когда Том толкнул его. — Тогда зачем вообще спрашивать? — Потому что я люблю твой маленький хмурый взгляд, — весело сказал Гарри, приподнимаясь, чтобы прижать короткий поцелуй к этому самому хмурому взгляду, открываясь со стоном, когда Том немедленно воспользовался преимуществом. Гарри провёл день в больнице, как и ожидал Том, навещая сначала детей из вчерашней атаки, а затем, казалось, каждого другого ребёнка, находившегося в больнице, включая нескольких, которые, как подозревал Том, вообще не были больны или ранены, а скорее случайные прохожие, увидевшие свой шанс на бесплатный автограф Гарри Поттера, чемпиона Кубка мира, и, будучи предприимчивыми маленькими мошенниками, воспользовались им. Том, напротив, провёл день, бродя по лабиринту Министерства, развозя отчёты, отвечая на вопросы и выглядя во всех отношениях очень благородным, усердным и доступным. Именно таким и должен быть Министр Магии. Было легко увидеть, что реакция публики — и его коллег внутри Министерства — на речь Тома после атаки была подавляюще положительной; граждане были разочарованы неспособностью мракоборцев на самом деле остановить террористов каким-либо значимым образом, их попытки поимки шли плохо в течение многих лет, без Дамблдора или Гарри, чтобы просто прийти на помощь Волшебной Британии. Это было так, как и предвидел Том: перед лицом тени насилия потребность людей в лидере с твёрдой рукой на поводке, независимо от их молодости или относительного опыта, возобладает над всем. Том не был особенно обеспокоен самими выборами. Вильгельмина Туфт, глава Департамента международного магического сотрудничества, была популярной ведьмой, хорошо известной в своей области, без сомнения, но она была слишком добродушной Хаффлпаффкой, чтобы даже рассматривать те грязные тактики, которые потребовались бы для победы. Волшебный народ устал и возмущён осадой; в этом году они не будут голосовать за пацифистского Министра. Не говоря уже о притоке новых избирателей, которых обеспечил акт о предоставлении убежища Тома, каждый из них был благодарен человеку, который обеспечил безопасность их самих и их семей. Нет, Том не был обеспокоен, он был очень уверен в том, что на следующее утро он будет избран Министром. Поэтому он был необычайно удивлён, обнаружив интриги в своём офисе в ночь выборов. Его предупредили его собственные чары, которых было дюжина, каждая более тщательно продуманная и беспощадная, чем предыдущая. То, что они поймали этого последнего нарушителя, было не так уж удивительно; но только самая последняя чара предупредила его, и, прибыв на место, Том с огорчением обнаружил, что это потому, что шпион ловко избежал срабатывания всех остальных, что не должно было быть возможным. — Кто ты? — потребовал Том, изучая человека, который был подвешен и обездвижен перед ним. Он был молодым и жилистым, как лис, не старше Тома более чем на пять лет. Он, несомненно, должен был узнать его из Хогвартса, если не откуда-то ещё. — На кого ты работаешь? Гриндевальд? — Я не крыса, да? — нахмурился человек, хотя в тот момент он не напоминал ничего, кроме крысы, дрожа, его глаза бегали по комнате со страхом. — Я просто забрёл сюда сам. Не знал, что это ваш кабинет, губернатор. Искал туалет. — Моя ошибка, — легко сказал Том, доставая палочку. — Не возражаете, если я немного воспользуюсь Легилименцией, чтобы проверить. С защитой Государства нельзя быть слишком осторожным, понимаете. Человек побледнел и немедленно сдался. — Туфт! — завопил он. — Туфт наняла меня! — Вильгельмина? — спросил Том, недоверчиво. Он никогда раньше не ошибался в изучении характера человека, не уловив никакого чувства коллюзивности в тех нескольких случаях, когда он прочёсывал её разум в поисках именно этого. Он был, со злорадством, впечатлён её коварством. — Кого? — нахмурился человек. — О! Та дама — нет, это был Натиус. Игнатий Туфт, ленивый ублюдок-сын Вильгельмины, на два года старше Тома и гораздо менее предприимчивый, вместо этого предпочитающий купаться в лаврах тяжёлой работы и безупречной репутации своей матери. То, что он решил нанять какого-то карманника с улицы в последней отчаянной попытке обеспечить победу Вильгельмины — почти определённо без её ведома — обыскав офис Тома в поисках компромата, нисколько не удивило Тома. Как схема, это было оскорбительно глупо; как будто Том стал бы хоронить какие-либо скелеты на своём рабочем месте. — Понимаю, — задумчиво сказал Том. — И как ты обошёл остальные мои чары? Человек пожал плечами, насколько мог, будучи подвешенным вверх ногами невидимыми верёвками. — Это моё дело, не так ли? Если вам нужно что-то стащить, Флетч — лучший! — Он гордо провозгласил это последнее, как будто это было началом радиоджингла. — Понимаю, — повторил Том. — Флетч — твоё имя, я полагаю? — Флетчер, — сказал человек. — Мундунгус — моё христианское имя, губернатор. — Очарован, — усмехнулся Том. — Что ж, поскольку вы совершили государственную измену против Министерства, взломав кабинет должностного лица в злонамеренных целях — что, без сомнения, принесёт вам десять лет в Азкабане, если не больше — похоже, мне решать, что с вами делать. Лицо Флетчера заметно побледнело, пока Том говорил. Теперь он выглядел очень близким к обмороку. — Позвоните Дамблдору! — взвизгнул он, снова застав Тома врасплох, что не должно было случиться. — Главный Законодатель и всё такое, он поручится за меня! — Поручится за вас? — уставился Том. — Вы уже признались в преступлении. — Он поручится за меня, — настаивал Флетчер. — Он поручится, вот увидите! Вы позвоните ему! Том уже устал тратить дыхание на этот разговор, раздражённый внезапным призывом к Дамблдору, который имел очень мало смысла. Что мог иметь заместитель директора общего с этой ситуацией, и почему какой-то случайный вор по найму был так уверен в его защите? — Как вышло, мне не нужно звонить ему, потому что я решил отпустить вас. Никому больше не нужно знать. Лицо Флетчера превратилось в лицо бестолковой рыбы, которая не могла поверить в свою удачу, что её бросили обратно в море из сети. — Правда? — Да, — огрызнулся Том. — За определённую цену. В будущем мне могут понадобиться ваши таланты, и когда это случится, вы выплатите свой долг. — Конечно, выплачу! — вскричал Флетчер, возмущённый мыслью, что его могут заставить вернуть услугу человеку, который только что угрожал ему заключением в Азкабане. — Я не крючкотвор, — сказал человек, в настоящее время связанный после попытки грабежа. — Именно так, — улыбнулся Том, освобождая Флетчера от его пут и наблюдая, как он рухнул на пол лужей неуклюжести. — Само собой разумеется, что вы никогда больше не попытаетесь сделать что-то подобное против меня. — Верно, — маниакально кивнул Флетчер, собираясь и отряхивая свой потёртый колпак, который, должно быть, упал с его головы, когда его впервые схватили чары Тома. — Натиус может делать свою грязную работу сам. Он заплатил гроши, к тому же. Он бросил на Тома последний профессиональный взгляд и затем, с оглушительным хлопком, Деаппарировал прямо через чары Министерства без проблем, ещё одна невозможность. На следующее утро Том был избран Министром Магии, стоя рядом с Туфт, которая любезно поздравила его, Спенсером-Муном, который, казалось, был облегчён тем, что передаёт эстафету, Дамблдором и леди Марчбэнкс, каждый из которых смотрел на него так, как будто они были инвесторами, наконец получающими выплату. Он произнёс очень хорошую речь перед ведьмами и волшебниками, столпившимися перед ним в Атриуме, художественно обрамлённый Фонтаном Магического Братства, который Том всегда считал очень точно отражающим Волшебную Британию. Его табличка могла разглагольствовать о красоте магического равенства сколько угодно, но доказательство его значения ясно читалось в самой скульптуре; Волшебник, более благородный и высокий, чем все остальные, Ведьма и существа, смотрящие на него с обожанием, Король и его подданные, совсем не равные.