Крылья судьбы

Утреннее Пулково жило своей привычной, размеренной жизнью. Шум шагов сотен пассажиров, звонкие объявления диспетчеров и ритмичный гул эскалаторов сливались в единый вокзальный гул. Александр Юрьевич Власов поднимался на этаж брифинга, на ходу проверяя полетную документацию в планшете. Его мысли все еще крутились вокруг вчерашнего сложного захода в плотном, как молоко, тумане, когда из-за спины послышался знакомый, чуть запыхавшийся, знакомый голос: — Ну, Александр Юрьевич, вы даёте! Власов обернулся и увидел своего коллегу — второго пилота Влада Соколова, с которым они периодически попадали в рейсы и пересекались на брифингах. Влад был моложе лет на десять, с вечно взлохмаченными светлыми волосами и озорным взглядом, который сейчас выражал неподдельное изумление. — Что такое? — Власов остановился на верхней площадке эскалатора, ожидая лифта. В голосе его прозвучала настороженность. — После вашего вчерашнего рейса там вся диспетчерская на ушах стоит, — Влад подошёл ближе, покачивая головой. — Я только что оттуда, до сих пор обсуждают. Власов нахмурил густые брови, сведя их к переносице: — Ну, туман какой был, — ответил он неопределённо, стараясь звучать спокойно. — Туман это да, — Влад усмехнулся, — но если бы не вы, диспетчеры до сих пор бы разбирали, что там произошло. Натворили бы делов. — Да, натворили бы, — согласился Власов, хотя внутренне напрягся. — Но я этой стажёрке уже всыпал. Влад удивлённо вскинул брови: — Какая стажёрка, Александр Юрьевич? Турецкий борт ни с того ни с сего стал заходить на ту же полосу, куда вы садились.Диспетчеры проморгали сближение. Я вообще не знаю, как вы его в таком тумане умудрились разглядеть сквозь блик! Власов застыл. Лифт как раз открыл двери, но он не вошёл. Вместо этого он медленно повернулся к Владу, и голос его стал тяжёлым, почти металлическим: — Что увидел? Ну как что? Турецкий Боинг! — Влад покачал головой, не замечая состояния командира. — Если бы вы так резко не отреагировали и не пошли на второй круг, я даже боюсь представить, что было бы. Власов молчал. Внутри него что-то рухнуло с глухим стуком. Он смотрел на коллегу, но не видел его — перед глазами стояла картина: Громова, с испуганными глазами, переходит чуть ли не на крик, что в них летит самолёт, а он, уверенный в своей правоте, орёт на неё, обвиняет в некомпетентности, пишет рапорт. И оказывается, что стажёрка была права. Она видела то, чего не видел он, и спасла их всех. Его собственная самоуверенность чуть не привела к катастрофе. Власов опустил глаза в пол. Его пальцы сжали ремешок планшета, который он держал в руке. Он чувствовал, как внутри закипает стыд — вязкий, горький, от которого хотелось исчезнуть. — Ладно, Влад, я пойду, — выдавил он, голос его прозвучал глухо, лишённый привычной властности. — На брифинг опаздывать не буду. Он шагнул в лифт, и двери закрылись за ним. В замкнутом пространстве кабины он прислонился лбом к холодной металлической стенке и закрыл глаза. Мысли метались, как загнанные звери. Он привык быть правым, привык, что его мнение — закон. Он прошёл через столько рейсов, столько сложных ситуаций, что давно перестал сомневаться в себе. И вот молодая стажёрка, которую он считал бестолочью, оказалась проницательнее его. Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в зеркальной поверхности дверей. Усталое лицо, морщины вокруг глаз, седина в висках. Он прожил в авиации больше тридцати лет, и никогда ему не было так не по себе, как сейчас. — Брифинг-зал — Женя поднималась по лестнице на этаж, где проходил предполётный брифинг. Сегодняшний рейс был особенным — специализированный рейс в Судан, в Хартум, для эвакуации европейских граждан, оказавшихся в зоне военного конфликта. Она чувствовала, как в груди разрастается тревожное напряжение. Судан и в мирные—то времена считался не самой благополучной страной, и не входил в повседневный рабочий наряд, а сейчас, когда там шла война с Ливией, ситуация была на грани критической.Впрочем, Женю, прошедшую суровую школу военной авиации и летавшую на истребителях, сложно было напугать такими угрозами. Было ли то, чего она по-настоящему боялась? Да. Она до дрожи боялась этого давящего чувства бессилия. Осознания того, что пока ты стажёр и находишься в таком подчинении, твоё мнение и моральные принципы ничего не значат для системы. К этому правилу гражданской авиации, Евгении было труднее всего привыкнуть. Поднимаясь на этаж к залу брифинга, она увидела в дверях кабинета массивную фигуру Власова. Женя поправила фуражку, одёрнула китель и вошла в зал,проходя мимо него. — Здравствуйте, Александр Юрьевич, — сухо сказала Женя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она не знала, чего ожидать от сегодняшнего дня после вчерашнего рапорта. Возможно, после этого он не захочет с ней работать вообще. Но Власов был подозрительно тих. Он стоял, слегка ссутулившись — непривычная поза для человека, который всегда держался с прямой спиной и высоко поднятой головой. Его голос прозвучал значительно тише обычного, почти вкрадчиво: — Евгения, я хочу поднять тему вчерашнего совместного рейса. Женя насторожилась. Она ожидала новой порции критики или даже требования уйти. Она выпрямилась и заговорила чётко, стараясь опередить его возможные претензии: — Александр Юрьевич, если вы насчёт рапорта — я уже вчера после рейса сдала его в отдел кадров. Если вы про некомпетентность на рабочем месте — больше не повторится.Мы долетаем программу и я уйду. — Послушай.— Уже громче, перебивая её оборонительную речь, выговорил Власов и сделал шаг навстречу. — Вчерашний рапорт был ошибкой. Женя медленно повернулась к нему. Она не верила своим ушам. — Я сегодня проводил анализ записи с диспетчерами, — продолжал Власов, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдавливал их из себя. — Я понял, что действительно... нам наперерез шёл другой самолёт. Турецкий "Боинг". И я признаться честно — сам этого толком не заметил. Шёл по приборам только после того, как ты увидела. Он сделал паузу, и Женя заметила, как его пальцы, обычно жёсткие и уверенные, слегка дрожат. — Я не буду ещё сильнее унижаться извинениями, — сказал он с горечью, — но искренне хочу поблагодарить.Это было крайне профессионально. ​Командир протянул ей свою широкую ладонь. Громова смотрела на его руку пару секунд, всё еще не веря, что этот авторитарный, жесткий человек смог переступить через свое эго и признать неправоту перед стажёром. — Я всё понимаю, Александр Юрьевич. Я была обязана поступить именно так, — ответила Евгения, стараясь, чтобы её голос звучал как можно ровнее и профессиональнее. Она протянула руку и крепко пожала его ладонь. Утро явно началось с победы. Навести мосты с Власовым, пускай и временно —было достижением. Однако нервное напряжение перед вылетом в Африку никуда не исчезло. — ​Выйдя на перрон, Женя на секунду задержалась у телескопического трапа. Она подставила лицо прохладному питерскому ветру, жадно вдыхая воздух, насквозь пропитанный тонким запахом авиационного керосина. На мгновение её унесло в прошлое — в голове прокрутились воспоминания о военном аэродроме, где всё было проще, суровее и роднее. Не прошло и минуты, как из дверей терминала размашистым шагом вышел командир. Женя тут же подобралась и последовала за ним к стоянке, где уже собиралась остальная бригада бортпроводников. — Знакомьтесь, наш новый второй пилот — стажёр Громова Евгения, — ровным тоном представил её Александр Юрьевич, останавливаясь перед стюардессами. Привет, девочки, — Женя дружелюбно улыбнулась, поправляя фуражку. В этот момент из-за спин девушек вальяжно выступил молодой парнишка-стюард. Он окинул Женю оценивающим взглядом и язвительно ухмыльнулся, подходя ближе: — Ну и надо же... Такая красивая девушка — и за штурвалом? Женя даже бровью не повела, ибо дешеле этого неудавшегося подката были только советские копейки. Смерив парня ледяным взглядом, она сухо отрезала: Ой, прости, дружище, я тебя среди девчонок сразу и не разглядела, — Улыбка мгновенно сползла с лица парня. — Ну да, конечно, я незаметный... — буркнул он, явно оскорбившись, и поспешно отступил назад, пряча уязвленное самолюбие. Женя лишь тихо вздохнула, переключая внимание на бортпроводниц. — Не обращай внимания, это наш Антон, — тихо заговорила стюардесса Вика с улыбкой, переводя взгляд на Женю. — Да уж, по первому взгляду и не скажешь, что такой ранимый, — в тон ей ответила Женя. Договорить они так не успели. Власов зычно дал команду всему экипажу подниматься на борт, и короткое знакомство пришлось резко закончить. — Кабина самолёта, подготовка к взлёту. Они уже сидели в кабине Ту-204СМ, готовясь к вылету. Женя надела наушники, проверила приборы, но внутри у неё было странное чувство — смесь радости от того, что удалось поладить с коллективом, и тревоги от предстоящего рейса. Она слышала новости о Судане: война с Ливией, боевые действия на границах, хаос и паника среди мирного населения. — Мы летим в Хартум, — сказал Власов, просматривая документы. — Наша задача — забрать европейских граждан, которые оказались там. Бортпроводники уже получили инструкции, как действовать при посадке. А местные? — осторожно спросила Женя. — Они тоже могут проситься? Нет, — коротко ответил Власов. — Только те, у кого есть европейские паспорта и разрешение на эвакуацию. Таковы правила. Женя хотела возразить, но сдержалась. Она уже поняла, что в гражданской авиации правила — это святое. Но мысль о том, что они оставят людей за бортом, горела в ней, как рана. — Весь полёт до Хартума, был сопровождён с этой вязкой тревогой в сердце у Жени. Она не знала чего ждать и как вообще действовать. Мысли о том что можно кого то забрать а кого то оставить — Не давали ей покоя, но головой она понимала, что если власти Судана узнают что подняла вопрос именно пилот девушка, они бы точно не остались «равнодушны» , зная какие у них суровые законы касаемо женщин и отношение к иностранцам. Поэтому как бы в сердце не щемило от несправедливости, подставлять под риск свою жизнь она не могла. — Посадка была мягкой, словно это был очередной обычный рейс — Вот только стоящие военные, в ряд взлётной полосы и грязное небо войны заставляли задуматься не только Евгению, но и Александра Юрьевича, точно ли всё пройдёт без происшествий? В кабину зашла стюардесса‐бригадир Полина — молодая девушка с тёмными волосами и внимательными глазами. Она была опытной бортпроводницей, но сейчас на её лице читалась тревога. — Александр Юрьевич, что там происходит? — спросила она, кивнув на окно. — Диспетчеры молчат, но я слышала что здесь ужесточились меры. Это военный переворот, Полина, — отозвался Власов, мрачно вглядываясь в лобовое стекло, не отрывая глаз от приборов. — Она удалилась с кабины чтобы начать готовиться к посадке пассажиров, и этот страх сейчас читался на лицах всего экипажа. Прямо за хлипким сетчатым забором аэропорта, буквально в полусотне метров от взлетной полосы, стояли грузовики с крупнокалиберными пулеметами. Вокруг них суетились суданские военные в пятнистом камуфляже и грязно-красных беретах, демонстративно передёргивая затворы автоматов. Они заранее вырулили самолёт на полосу, готовясь к взлёту. И тут за забором началось движение. Толпа людей — мужчины, женщины, дети — прорвалась через ограждение, сметая его. Они бежали к самолёту, кричали, размахивали руками. — Боже... — Чуть слышно выходнула Женя. Пассажиры — европейские граждане — уже поднимались по трапу, но за забором который держали солдаты всё ещё оставались десятки местных жителей, которые хотели попасть на борт. Они умоляли, тянули руки, кричали что-то на арабском и английском. Военные за забором стали выкрикивать команды, сгонять толпу, но те не расходились. — Полина и другие стюардессы выбежали на трап, пытаясь успокоить пассажиров и местных жителей. Голоса смешались в какофонию: плач детей, крики мужчин, лязг оружия. — Начинаем взлёт. Запуск двигателей, — скомандовал Власов, поправляя гарнитуру. Подождите! — Женя резко повернулась к нему. — А как же те? Нельзя. — отрезал Власов, сверяясь с показаниями давления в двигателях. Да им же здесь хана! — Женя едва не переходила на крик, разворачиваясь к нему всем корпусом. Она ждала от него хоть какой-то человеческой реакции, какого-то решения вопреки инструкции. — Читайте контрольную карту, — лишь ответил Власов, глядя на неё. — Александр Юрьевич, погодите, давайте попробуем хоть что-нибудь сделать! — Суетливо проговаривала Женя, она видела, как военные начинают теснить толпу. — Может, свяжемся с консульством, может, они что-то решат! Наверняка можно получить разрешение! Читайте! — гаркнул Власов, и его голос перекрыл шум в кабине. Он уже включил тумблеры, пристегнул ремни. Его лицо было каменным. Женя застыла. Внутри неё всё кипело. Она смотрела на Власова, на эти чёткие движения, и не могла понять: как можно быть таким хладнокровным? Как можно оставить людей, которые так отчаянно просят о помощи? И снова эти проклятые "правила". Она с грохотом захлопнула дверь кабины, и застегнула ремни безопасности, надевая наушники. — Самолёт начал разгоняться по полосе. Женя видела, как военные стоящие вдоль взлётной полосы, держат оружие на изготовку. Толпа которая стояла за забором, вывернулась начав бежать за самолётом, когда он набирал скорость. — И в боковое стекло Женя успела увидеть то, что врезалось в её память навстречу всю оставшуюся жизнь. Бегущая толпа местных жителей прорвала последние кордоны. Люди бежали за уходящим самолетом, протягивая руки к взлетающей железной птице. А дальше... Дальше военные просто начали стрелять. Сначала в воздух, для устрашения, а затем уже прямо по толпе бегущих людей. — Господи... — выдохнула Женя, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Перед глазами уже виднелось чистое небо, но звуки криков, выстрелов и плача — продолжали звучать в её голове. Власов тоже успел это увидеть в своё зеркало обзора. Видел и внутренне сжимался, но он, в отличие от молодой идеалистки Громовой, слишком хорошо знал цену авиационных законов. О перегрузе, о международных конфликтах. — Мы иностранные граждане. Мы не имеем права вмешиваться во внутренний конфликт. Это их дело.— тихо произнес Власов, когда самолет с гулом пробил облака, оставляя внизу объятый дымом Судан. Женя не ответила— Она смотрела вперёд, на бескрайнее небо, но сердце колотилось как бешеное, будто вот-вот и выпрыгнет из грудной клетки. — Путь обратно, посадка в Пулково — Весь обратный полёт прошёл в напряжённом молчании. Евгения механически выполняла свои обязанности, но мысли её были далеко. Она думала о справедливости, о правилах, о том, что, возможно, в какой-то момент ей придётся выбирать между долгом и совестью. И она не знала, что выберет. — Посадка в Пулково была идеальной — мягкой, почти незаметной. Пассажиры вышли, облегчённо вздыхая, но Женя не чувствовала облегчения. Полностью закончив посадку и заполнение бумажек, Громова вышла из кабины и направилась в отдел кадров сдавать документы. В руках она держала планшет с отчётом, но мысли её были заняты совсем другим. — Когда она вышла из здания и направилась через терминал к выходу для экипажа, она продолжала бурчать под нос: Эти правила... Трафареты хреновы. Полное скотство. — Она сжимала зубы, и лицо её было мрачным. Она чувствовала, что не может просто выбросить это из головы. — Но тут она увидела Аню. Та стояла возле багажной ленты, в безупречной рабочей форме, держа в руке фуражку. Тёмные волосы были собраны в аккуратную причёску, а на плече висела полётная сумка. — Вся напыщенность, злость и агрессия, копившиеся в Жене последние несколько часов, испарились в одну секунду. Громова буквально зависла посреди прохода, не в силах отвести взгляд от Беляевой. Сердце сделало странный, непривычный кульбит, оно билось так быстро теперь совсем по другой причине. Она смотрела на Аню и в груди разрасталось странное тепло, от которого всё остальное казалось менее важным. — Привет... — Аня заметила её, тепло улыбнулась и сделала несколько шагов навстречу, и Женя заметила, как зелёные глаза смотрят на неё с лёгким любопытством. — Куда летала? — П-привет... — Женя слегка запнулась, судорожно пытаясь спрятать руки в карманы, чтобы скрыть легкую дрожь и переполнявшие её эмоции. — В Судан летали. Спецрейс, перевозка иностранных граждан... — Я видела в общем наряде этот рейс, — мягко сказала Анна, внимательно вглядываясь в усталое лицо Жени. — Но не думала, что тебя поставят. Всё нормально прошло? — Женя вздохнула, и нахлынувшие эмоции снова всколыхнулись. Она опустила взгляд: — Одних людей можно брать на борт, а других оставлять на растерзание. Будто они там, за забором, чем-то отличаются от тех, у кого паспорта правильного цвета... Аня нахмурившись вздохнула,подходя ближе. — Я понимаю, о чём ты говоришь, но... — Да я понимаю, правила, — не сдержалась и перебила Женя. Её голос стал резче. — Кому они нужны ценой людской жизни? Неужели нельзя было ничего предпринять? Ну всё по правилам, конечно... — Она договорила выпуская эти эмоции, и в голосе её звучало неподдельное отчаяние. Аня мягко взяла её за руку, и Женя замерла. Прикосновение было лёгким, тёплым, и от него по коже пробежали мурашки. Жень, — сказала Аня негромко, но веско, — никак по-другому. Ты сама знаешь. А сейчас трепать себе нервы о том, что ты в голове себе представила, что можешь всех спасти — бесполезно. Она заглянула ей прямо в глаза, заставляя замолчать: — Я правда тебя понимаю... Но такова работа пилота. Тебе ли этого не знать? — Женя открыла было рот, чтобы возразить, но так и не смогла найти слов. Она лишь молча смотрела на Аню. С одной стороны, как бы Беляева не была чертовски права что дело пилота — безопасно перевезти пассажиров из точки А в точку Б, и никакие геополитические проблемы за бортом его волновать не должны. Но с другой стороны... Женя физически не понимала, как они все — и Власов, и даже Аня — так легко и безропотно прогибались под эти сухие правила, написанные кем-то, кто годами сидит в теплых кабинетах и не представляет, что такое реальная жизнь и смерть в небе. Хотя, возможно, в Громовой просто говорила неопытность. Она ещё не привыкла, что это не ВВС, где лётчик на месте может принять импульсивное решение, и переписать план полёта в секунду. И именно из-за таких решений её в свое время и уволили из армии. — Она смотрела на Женю в упор, и в её взгляде была и мягкость, и твёрдость. Женя почувствовала, как её гнев начинает таять, уступая место чему-то другому — теплу, доверию, тихому пониманию. Она понимала, что Аня права. Но внутри всё ещё боролось несогласие, и это противоречие разрывало её. Ладно, — сказала Аня, отпуская её руку, заметив что Женя ушла в себя — Я пойду, у меня ещё отчёт. Женя даже не успела ничего сказать ей вслед, лишь проводила взглядом её стройную фигуру, скрывшуюся за дверями служебного выхода. — Дорога домой Такси мерно покачивалось на дороге, и Евгения сидела на заднем сиденье, глядя на мелькающие огни города. Мысли её метались, но теперь они были не о Судане. Они были об Ане. — Она прокручивала в голове их разговор, каждое слово, каждый взгляд. Странное чувство — когда она видит Аню, все её тревоги и гнев уходят на второй план. Будто рядом с этим человеком она становится собой настоящей, той, кого не сковывают правила и обязательства. И это было так необычно, так странно, но в то же время так приятно. — Но Женя поймала себя на мысли, что слишком часто и глубоко задумывается о вещах, которые априори не может изменить. Она тратила столько душевных сил на мировую несправедливость, что упускала из виду детали, происходящие прямо под её носом, которые действительно имели значение. — ​И сейчас этой главной деталью была Аня. — Это звучало глупо, максимально наивно и даже пугающе — признаться самой себе, что к девушке, которую она знает от силы недели две, Женя начинает испытывать какие-то совершенно особые, ни на что не похожие чувства. Громова боялась даже дать имя этому чувству, словно это могло разрушить хрупкую реальность. Но это было что-то особенное, нежное, только зарождающееся. Ведь даже сейчас, будучи в порыве дикой злости после этого злосчастного рейса — Женя знает себя, что так быстро отойти от стресса — она никогда не могла, но ей стоило просто увидеть Аню, услышать её тихий голос, и всё. Все тяжелые эмоции отходили на второй план, бледнели и исчезали, будто их и не было минуту назад. — В потоке всех воспоминаний, Женя впоследствии вспомнила свою первую влюблённось.— В тринадцать лет, в девушку с тем же именем что и у неё. Она была её главной соперницей в спорте. Женя была яркой, громкой и такой же своенравной. Они быстро сдружились но также и быстро разбежались. И как бы они не были похожи — Та Женя оставалась эгоисткой. Для неё люди вокруг были лишь фоном, а Громова была другой. Собственное благополучие никогда не волновало её, если у близких наступал крах. Женя всегда была готова пожертвовать всем, придерживаясь своих высоких моральных принципов. — Их общение продлилось в районе трёх лет, и за эти годы это была, пожалуй, её самая сильная, мучительная подростковая любовь. Вот только закончилась она ничем. Точнее — катастрофой. Та девочка как-то узнала о чувствах Жени и не придумала ничего лучше, чем рассказать об этом всей спортивной секции. Сокомандницы потом еще долго пытались подкалывать и травить Громову за это. Но Женя с самого детства умела стоять за себя — пара разбитых носов быстро заставили шутниц замолчать раз и навсегда. Тогда Женя и решила, что любовь — не для неё. Она полностью сфокусировалась на карьере и главной мечте — летать. Которую, уже не раз чуть не разрушила из за своей излишней принципиальности. — И вот теперь, спустя почти десять лет, она снова чувствует что-то похожее. — Но это было сложнее. Аня была коллегой, человеком, который понимал её мир. И в то же время она видела в ней не просто друга. Женя не могла подобрать слова, чтобы описать, что чувствует, но внутри разрасталось что-то тёплое, что она боялась даже признать. — Она достала телефон, открыла чат с Аней, но так и не нашла слов, что написать. В это время машина затормозила, остановившись возле дома. — — Когда Женя зашла в квартиру, её встретил запах ужина. Мать стояла на кухне, накрывая на стол. Увидев дочь, Виктория Александровна улыбнулась: — Привет, садись есть. И рассказывай, как ты в Африку-то слетала? Я вся изнервничалась. Привет, — тихо ответила Женя, снимая фуражку и пиджак, вешая на крючок. — Нет мам, спасибо, не хочу. — Она прошла на кухню, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Мать, заметив её подавленный вид, нахмурилась: — Что-то случилось? — Да мам, что может быть хорошего в рейсе в Судан, где кругом война? — Женя опёрлась на кухонный гарнитур, глядя в пол. — Как выяснилось, мы могли забрать только европейских граждан. А те... тот народ остался. И всё из-за правил. Из-за бумажек. Правила же важнее жизни людей, конечно. — Жень, ну всё так устроено, — Виктория Александровна вздохнула. — Не бывает такого, чтобы можно было сделать всё как ты захочешь. — В военной почему-то можно было менять план полёта на месте, — горько усмехнулась Женя. — И за это тебя выперли, — отрезала мама. — Тоже из-за твоих идей завиральных. — Ну а кто мне эти идеи завиральные с детства в голову закладывал? — Женя подняла глаза на мать, и в них читалась боль. Виктория Александровна помолчала, а потом сказала негромко: — Отец. Вот тоже и получал за это. В голосе её звучала усталость, и Женя сразу поняла, о чём она. Все эти годы мать жила с памятью о том, как её бывший муж, Марк, всегда шёл против системы, против правил, если считал их несправедливыми. И это стоило ему карьеры, нервов, здоровья. Женя унаследовала от него это качество — и оно же привело её к проблемам. — Поэтому, Женя, терпи. В авиации не плачут. — Добавила мама и похлопала её по обтянутому плечу белой тканью форменной рубашки. — Женя кивнула, чувствуя, как слова матери отзываются внутри неё. Она была права. Как и Аня. Как и Власов. Возможно, только она одна не могла смириться с этой несправедливостью. Но она знала, что должна попытаться. — Ладно, мам, — сказала она, — я пойду в душ. Устала очень. Она направилась в ванную, но перед этим остановилась в дверях: — Мам, я... я люблю тебя. Виктория Александровна посмотрела на неё, и в глазах не было этой привычной серьёзности или безразличия. — И я тебя, дочь. — Ночь, комната Евгении Она лежала в темноте, глядя в потолок, и мысли снова возвращались к Ане. Женя вспомнила, как та взяла её за руку, как посмотрела в глаза, как говорила твёрдо, но мягко. Это чувство — будто она не одна. Будто есть кто-то, кто понимает её без слов. — Последние дни она взяла за привычку писать Ане короткие сообщения на ночь, но сегодня... сегодня не хотелось буквально ничего. Силы иссякли. Повертев телефон в руках она так и не решилась нарушить это молчание. — Она положила телефон на тумбочку, закрыла глаза и, только мысли об этой лётчице могли вызвать улыбку, это было чувство, которое напоминало облегчение после всего того, что, не хотелось вспоминать. — ​Но привыкать к этой новой, правильной и упорядоченной жизни ей всё равно придётся. Потому что небо гражданской авиации сейчас было единственным, за что Громова так отчаянно и крепко держалась.