Разбитые крылья

Свинцовое небо над куполом Дома Искусств казалось расколотой чашей, из которой нескончаемым потоком лился холодный, удушливый дождь. Вчерашнее затишье было лишь обманом. Вирус словно почувствовал, что под этим перламутровым щитом спрятались живые, теплые люди, и пригнал к величественному зданию настоящую армию мертвецов. Тим стоял на самой верхней террасе, вцепившись пальцами в холодные мраморные перила. Его белоснежные крылья были широко распахнуты, вибрируя от колоссального напряжения. Он держал купол изо всех сил. Перламутровый свет барьера, укрывавший Дом Искусств, гудел под натиском тысяч зомби. Твари облепили щит, как саранча, карабкались друг по другу, оставляя на световой стене грязные следы гнилой плоти и темной крови. — Держись, Снежинка! Не смей сдавать позиции! — громовой голос Романа донесся снизу, с широкой парадной лестницы. Гард был в самой гуще этого кошмара. Его исполинские черные крылья взбивали влажный воздух, а тяжелый обсидиановый меч, окутанный темным гравитационным пламенем, раз за разом опускался на головы зараженных. Роман сражался на пределе. Его одежда была изорвана, лицо иссечено мелкими царапинами, но взгляд оставался яростным и сосредоточенным. Он не подпускал к ступеням ни одну тварь. Но вирус эволюционировал слишком быстро. Среди безликой толпы зомби выделился один мутант — огромный, неестественно вытянутый, с оголенными мышцами и длинными костяными наростами на предплечьях, напоминающими серпы. Он двигался с пугающей, рваной скоростью. — Тим, береги левый фланг! — крикнул Роман, бросаясь наперерез новому чудовищу. Но в этот момент барьер над центральным входом жалобно застонал. Под тяжестью сотен тел зомби перламутровый свет пошел глубокими трещинами. Люди внутри здания — женщины, дети, директор — прижались к панорамным стеклам, их крики ужаса пробивались даже сквозь гул битвы. Тим почувствовал, как трещины на куполе отдаются острой, режущей болью в его собственной голове. Сжав зубы до крошева, он направил обе руки к поврежденному сектору, вливая туда последние резервы своего золотистого света. Глаза Эгида вспыхнули слепящим белым огнем, он почти ослеп от концентрации. И именно в эту секунду он упустил из виду то, что происходило прямо перед ним. Костяной мутант, ловко уклонившись от тяжелого удара Романа, совершил невероятный, затяжной прыжок. Его целью был не купол. Его целью был истощенный Эгид, дарующий людям защиту. — Тим, сзади-и-и! — дикий, сорванный крик Романа заставил блондина вздрогнуть. Тим попытался развернуться, попытался вскинуть руку, чтобы выставить индивидуальный щит, но магия, полностью ушедшая на поддержание купола, предательски заклинила. Он успел лишь увидеть перед собой уродливую морду твари и летящее в него костяное лезвие. Взмах. Влажный, резкий звук разрываемой плоти. Костяной шип мутанта с ужасающей силой вонзился в грудь Тима чуть ниже левой ключицы, пробивая тело насквозь и выходя между лопатками, прямо у основания крыла. Время словно остановилось. Тим застыл, его глаза широко распахнулись, отражая серое небо. Из его рта вырвался короткий, задушенный хрип. Белоснежные крылья судорожно дернулись, взметнув в воздух облако перьев, и мгновенно начали бледнеть, осыпаясь тусклыми, гаснущими искрами. Огромный перламутровый купол над Домом Искусств задрожал, истончился и с оглушительным звоном, похожим на хрустальный плач, рассыпался на миллионы осколков. — НЕТ!!! — этот крик Романа не был человеческим. Это был рев раненого, умирающего зверя. Гард сорвался с места. В эту секунду его магия Тьмы вышла из-под контроля. Черное пламя вспыхнуло вокруг него колоссальным столбом, выжигая землю и превращая в пепел всех зараженных на лестнице. Роман преодолел расстояние до террасы за долю секунды. Его меч с такой силой опустился на мутанта, что тварь буквально разорвало на куски, а костяной шип со свистом вылетел из раны Тима. Блондин начал падать назад, как сломанная кукла. Роман поймал его у самой земли, рухнув вместе с ним на колени на холодный, залитый дождем и кровью мрамор. Голова Тима безвольно откинулась назад, опираясь на плечо Гарда, и его глаза, ещё секунду назад сиявшие слепящим белым огнем, теперь смотрели в серое небо затуманенным, незрячим взглядом. Из приоткрытых губ стекала тонкая струйка алой крови, смешиваясь с дождевой водой на подбородке. Из раны, куда вонзился шип, хлынула горячая, густая волна золотистой, почти светящейся крови. Роман держал его, чувствуя, как хрупкое тело безвольно обмякает в его руках. Белоснежные крылья Тима скукожились, превращаясь в жалкие, тусклые ошметки. Последние золотистые искры, которые обычно струились от них, таяли в воздухе, словно последние надежды. — Тим... Снежинка... — хрипло прошептал Роман, прижимая блондина к себе. Тим слабо пошевелил губами, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался лишь глухой, булькающий звук. Его рука, такая слабая и холодная, поднялась и неуверенно коснулась щеки Романа. В глазах, которые уже начинали затягиваться пеленой, мелькнула последняя, невыносимо нежная и прощальная улыбка. — Ро... Рома... — едва слышно прошептал он, и это имя, произнесенное так надрывно и хрупко, разорвало душу Гарда. Последний, едва заметный, золотистый огонёк вспыхнул в его глазах и тут же погас. Голова Тима тяжело упала на плечо Романа. Его рука безвольно соскользнула с чужой щеки и упала на залитый кровью мрамор. Белоснежные крылья окончательно осыпались, превратившись в пыль, которую тут же смыл холодный дождь. Роман замер на долю секунды, прижимая к себе бездыханное тело. Его разум, привыкший к хаосу и боли, отказывался принимать произошедшее. Но затем, сквозь гул в ушах, до него донеслись новые крики ужаса. Разрушение купола стало катастрофой. Толпа зараженных, обезумевших от жажды живой плоти, хлынула к центральному входу. Мертвецы ринулись внутрь, и первые, самые медленные, крики агонии донеслись до террасы. Его взгляд метнулся к дверям, а затем вернулся к Тиму. Нет. Нет, он не мог позволить всему рухнуть вот так. Не сейчас. С предельной осторожностью, словно боясь причинить боль, Роман опустил безжизненное тело блондина на холодный, залитый дождем мрамор. Его черные крылья дрогнули, но на этот раз не от отчаяния, а от нарастающей, концентрированной ярости. Тьма внутри него вспыхнула, но это было не безумие, а ледяная, абсолютная решимость. — Заплатите, — прорычал он, и его голос, усиленный магией, пронёсся над Домом Искусств. Гард взмыл в воздух, превратившись в вихрь черного пламени и острых лезвий. Его обсидиановый меч, окутанный гравитационным огнем, работал с хирургической точностью и безжалостной скоростью. Он обрушился на толпы зомби, что осаждали здание, затем прорвался к проломанному входу. Каждый взмах меча, каждый выплеск Тьмы выжигал, разрывал, превращал в пепел. Ни одна тварь не могла устоять. Роман был воплощением самой смерти, движимый одной-единственной целью: очистить эту землю от нечисти, чтобы она не смела даже дышать рядом с тем, что он потерял. Потребовались минуты, казавшиеся вечностью. Но когда последний зомби, пытавшийся прорваться в Дом Искусств, превратился в пыль, а периметр вокруг здания был очищен добела горящим черным пламенем, Роман тяжело опустился на террасу. Вокруг него клубился пар от сгоревшей плоти и мокрой земли. Его одежда была изодрана в клочья, лицо иссечено, но его глаза были прикованы лишь к одной точке. Он вернулся к Тиму, лежащему там же, где он его оставил. Без движения. Бледный. С кровью на губах и на ране, которая всё ещё ужасающе зияла. Роман опустился на колени рядом с ним. Снова прижал к себе. Дыхания не было. Пульса не было. Тело Тима было холодной, пустой оболочкой. Гарды не умеют исцелять. Их магия создана для разрушения, для Тьмы. Ни один Гард никогда не смог вернуть жизнь. Это было невозможно. Но он смотрел на бледное, безжизненное лицо Тима, на тонкую струйку крови, уже почти запекшуюся на подбородке, и что-то внутри него сломалось окончательно. Не должно было быть так. Не с ним. Не с его Снежинкой. — Нет, — прорычал Роман, и это было уже не отчаяние, а абсолютное, безусловное отрицание. — Ты не смеешь. Я не позволю. Он поднял руки, его ладони зависли над пробитой грудью Тима. Обычно из них вырывалось черное пламя или волны гравитации, рвущие пространство. Но сейчас... Сейчас Роман сосредоточил всю свою волю, всю свою безграничную, первобытную силу Тьмы. Он не пытался исцелить светом — он пытался переплести саму нить жизни с собственной Тьмой. Он пытался заставить смерть отступить. Из его ладоней начала вырываться не обычная, яростная Тьма, а густая, пульсирующая, черная энергия, похожая на вязкий, живой туман. Она не была разрушительной — она была наполняющей. Эта темная энергия начала медленно, неумолимо вливаться в рану Тима. Мрамор вокруг них затрещал, воздух сгустился, словно готовясь к разрыву. Тьма Романа, проникая в тело Эгида, вступила в жестокую борьбу с раной, с отсутствием жизни. Это было не исцеление, а скорее перерождение, насильственное возвращение к бытию. Кровь Тима, которая уже почти остановилась, вдруг начала светиться, словно пробуждаясь. Под пальцами Романа ткань кожи начала медленно, болезненно, почти скрежетом, стягиваться. Рваные края раны вибрировали, затем начали медленно, очень медленно смыкаться. Тьма вокруг его рук сгущалась, принимая форму живого, дышащего щита, который пульсировал в ритме собственного, безумного сердца Романа. Он чувствовал, как его собственные силы уходят, как его собственная сущность переплетается с этой невозможной магией. Вдруг, Тим резко, судорожно вдохнул. Его грудь тяжело вздрогнула, глаза распахнулись, в них мелькнул сначала ужас, а затем — слабое, удивленное осознание. Из его приоткрытых губ вырвался хриплый кашель, и он слабо дернулся. Роман не отнял рук. Его лицо было напряженным, но в глазах зажегся огонек свирепой, безумной надежды. Он продолжал вливать в Тима эту черную, живую силу, пока рана полностью не стянулась, оставив лишь тонкую, почти невидимую линию. Тим снова тяжело закашлялся, пытаясь сфокусировать взгляд. Его рука, уже не такая холодная, медленно поднялась и коснулась своей груди, затем — лица Романа. — Рома... — на этот раз голос был слабым, хриплым, но живым. Гард тяжело выдохнул. Его огромные черные крылья безвольно опустились. Лицо было бледным, но в его глазах пылала мрачная, собственническая радость. — Снежинка. Ты не смеешь оставлять меня, — голос Романа был все ещё грубым, но в нем слышалась такая глубина облегчения, что он сам едва не рухнул. — Не смеешь. Тим, с трудом фокусируя взгляд, поднял руку к своей груди, туда, где только что была ужасная рана. Кожа там была гладкой, лишь едва заметный, тонкий шрам, словно еле видимая ниточка, отмечал место пробоя. Он коснулся его пальцами, не веря собственным ощущениям. Затем его взгляд упал на Романа, который держал его так крепко, что казалось, готов был раздавить. — Я… я был мертв, — прошептал Тим, его голос всё ещё звучал чужим, хриплым. Воспоминания о костяном шипе, о боли, о гаснущем свете в глазах накатили с новой силой. Он чувствовал, как трясутся его собственные руки, а по телу прокатывается мелкая дрожь. Роман прижал его еще сильнее, уткнувшись лицом в его мокрые, пахнущие дождем волосы. — Ты не смел, — повторил он глухим, надтреснутым голосом. — Не посмеешь. Никогда. В его объятиях была нежность, дикая и собственническая, настолько сильная, что у Тима перехватило дыхание. Он чувствовал исходящее от Гарда колоссальное истощение, его магия Тьмы, обычно такой мощной и кипучей, сейчас была лишь тлеющими углями. Но даже в этом изнеможении Роман излучал незыблемую силу, которая окутывала Тима, не позволяя ему сломаться. Тим почувствовал, как что-то изменилось внутри него. То, как Роман вернул его с порога смерти, было противоестественно, почти еретически. Он не просто исцелил рану – он заставил его тело вновь обрести жизнь, вплетая в него частицу своей собственной, темной сущности. Тим ощущал эту новую, странную энергию, пульсирующую где-то глубоко в груди, она была чужой, но одновременно спасительной. Дождь продолжал лить, смывая кровь с мрамора, но вокруг них всё ещё клубился пар от недавнего побоища. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом озона, влажной земли и слабым, едва уловимым ароматом гари. Роман медленно отстранился, но не выпустил Тима из объятий. Его глаза, обсидиановые, глубокие, смотрели с такой интенсивностью, что Тиму стало не по себе. — Мы не можем оставаться здесь, — произнес Гард, и в его голосе прозвучала сталь. Он окинул взглядом террасу, затем полуразрушенный вход, из которого ещё пахнуло свежим кошмаром. Роман был истощен, но его инстинкты Гарда, его долг защитника, просыпались вновь. Он поднял Тима на руки, легко, словно тот ничего не весил. Тим вздрогнул, чувствуя себя абсолютно беспомощным, но не стал сопротивляться. Он просто прижался к Роману, уткнувшись ему в плечо, и позволил себя нести. Мир вокруг всё ещё казался размытым, нереальным, и единственной константой в этом хаосе был Роман, его крепкие руки, его запах Тьмы и дождя, его безумная, спасительная ярость. — Держись, Снежинка. Мы уходим.