Разбитые крылья

Утро ворвалось в спальню бесцеремонно — ярким, ослепительным лучом летнего солнца, который бесстыдно высветил весь беспорядок прошедшей ночи: разбросанную по полу одежду, перепутанные простыни и двух парней, чьи тела всё еще были переплетены в полусне. Тим открыл глаза первым. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, пытаясь осознать, почему его кровать кажется такой тесной, а в воздухе стоит отчетливый запах чужого парфюма и секса. Память возвращалась короткими, обжигающими вспышками: гонка, бар, виски, жаркие губы Ромы, его сильные руки... Блондин резко сел, чувствуя, как лицо мгновенно вспыхивает от густого, удушливого румянца. Боже. Он действительно это сделал. С парнем, которого знал всего несколько часов. Рядом послышалось сонное ворчание. Рома потянулся, демонстрируя идеальный рельеф мышц на спине, и медленно перевернулся на бок, подпирая голову рукой. Его взгляд — всё еще затуманенный сном, но уже насмешливый — замер на обнаженной спине Тима. — Доброе утро, Снежинка, — прохрипел Рома. Голос его после сна был еще более низким и бархатным. — Ты так эффектно подскочил, будто за нами кто-то гонится. Тим судорожно натянул на себя край одеяла, пытаясь прикрыть наготу, и начал лихорадочно искать глазами свои боксеры. — Заткнись, — бросил он, не оборачиваясь. Голос дрогнул, выдавая его запредельную неловкость. — Просто... просто оденься и уходи. Рома тихо рассмеялся, и этот звук заставил сердце Тима предательски пропустить удар. Темноволосый поднялся, ничуть не смущаясь своей наготы, и подошел к Тиму сзади, кладя тяжелые ладони ему на плечи. — Ого, какой мы колючий по утрам, — Рома наклонился к его уху, обжигая горячим дыханием. — А ночью ты был гораздо... дружелюбнее. Если я правильно помню, ты сам просил меня не останавливаться. Тим резко сбросил его руки и вскочил с кровати, на ходу натягивая одежду. — Это был алкоголь! — выпалил он, наконец повернувшись к Роме лицом. Его глаза горели праведным гневом, за которым он отчаянно пытался скрыть смущение. — Алкоголь, адреналин после гонки и... и просто плохое настроение. Это была случайность, Рома. Большая, нелепая случайность, которая больше никогда не повторится. Рома замер. Улыбка на мгновение сползла с его лица, сменившись чем-то холодным и непроницаемым, но он быстро вернул себе маску безразличия. Он медленно натянул джинсы, застегивая ремень с нарочитым спокойствием. — Случайность, значит? — он прищурился, подходя к Тиму почти вплотную. — Значит, те царапины, что ты оставил у меня на спине, мне просто приснились? Или тот свет, который ты видел, когда я в тебя входил — это тоже побочный эффект виски? Тим замер. Слово «свет» резануло по сознанию, вызвав странную, болезненную пульсацию в висках. Но он упрямо вскинул подбородок. — Именно. Галлюцинации. Ты — просто случайный попутчик по трассе, Рома. Я даже твою фамилию не знаю. И не хочу знать. Позавтракай где-нибудь по дороге, у меня в холодильнике мышь повесилась. Рома хмыкнул, надевая футболку. — Ну конечно. Правильный мальчик Тим испугался, что его идеальная жизнь дала трещину? Не волнуйся, я не собираюсь на тебе жениться. Твой характер — это то еще испытание для психики. — Вот и отлично, — Тим прошел на кухню, делая вид, что очень занят поиском кофе. — Дверь за собой захлопнешь. И на следующих гонках не надейся, что я буду таким же «дружелюбным». Я тебя размажу по асфальту. Рома подошел к дверям, остановился в проеме кухни и долго смотрел на напряженную спину Тима. В его взгляде на секунду промелькнула такая тоска и нежность, что, если бы Тим обернулся, он бы всё понял. Но Тим не оборачивался, изо всех сил сжимая в руках пустую кружку. — Ладно, — бросил Рома, снова надевая свою привычную наглую маску. — Увидимся на трассе, Снежинка. Постарайся не забыть, как дышать, когда я буду тебя обходить. Дверь в квартиру громко хлопнула. Тим тут же обмяк, опираясь руками о столешницу. Его трясло. В ушах всё еще звучал этот голос, а кожа горела в тех местах, где её касался Рома. Он понимал, что наврал. Наврал себе, наврал ему. Это не было случайностью. Это было единственным реальным событием в его жизни за последние два года. Но признать это — значило разрушить тот хрупкий мир, который он так долго строил из пепла своей памяти. — Идиот, — прошептал Тим, закрывая глаза. — Какой же ты идиот. А в груди, там, где раньше была пустота, теперь что-то пульсировало — живое, горячее и невыносимо требовательное. И он знал, что как бы он ни бежал, эта «случайность» уже стала его судьбой. Весь оставшийся день превратился для Тима в бесконечную, изматывающую пытку. Сначала он попытался убраться в спальне, чтобы стереть любые следы присутствия Ромы, но это оказалось глупой затеей. Смятая простыня всё еще хранила тепло их тел, а на подушке отчетливо ощущался запах Ромы — терпкий, мускусный, с едва заметными нотками бензина и ночной прохлады. Тим бессильно опустился на край кровати, зарываясь лицом в эту подушку. Он ненавидел себя за эту минутную слабость, за то, как судорожно сжимались его пальцы на ткани, но его тело, еще хранившее воспоминания о ночных ласках, упрямо требовало вернуть это тепло. На работе в Доме Культуры всё валилось из рук. Тим должен был расписывать задник для новой театральной постановки, но пальцы не слушались, а мысли то и дело уносились назад, в полумрак его спальни. В какой-то момент он поймал себя на том, что бездумно выводит кистью на холсте очертания огромного, раскидистого крыла глубокого угольного цвета. Осознав, что делает, Тим испуганно отпрянул, густо закрашивая рисунок грубыми мазками белой гуаши. Сердце колотилось где-то в горле. Фантомная боль между лопатками сегодня была особенно невыносимой. Она больше не была глухой — она горела, пульсировала, словно невидимые крылья пытались пробиться сквозь кожу, требуя свободы. А в груди, прямо под сердцем, поселился настоящий пожар. Пустота, к которой Тим привык за два года, исчезла, сгорев в огне прошлой ночи, и теперь на её месте бушевало пламя, укротить которое он был не в силах. К вечеру Тим понял, что если останется дома один, то просто сойдет с ума. Он натянул кожаную куртку, схватил шлем и спустился в гараж. Ему нужна была скорость. Его верный серебристый байк тихо заурчал, отзываясь на запуск двигателя, и Тим рванул с места, вылетая на вечерние улицы города. Он ехал без цели, просто наматывая круги по проспектам, выжимая из мотора максимум. Встречный ветер яростно бил в визор шлема, рев двигателя заглушал мысли, но спасительного чувства свободы, которое всегда дарили ему гонки, больше не было. Скорость казалась пресной. Потому что теперь Тим знал, как выглядит настоящая свобода — она пахла грозой, ощущалась горячими руками на его бедрах и звучала низким, хриплым голосом Ромы. В конце концов, повинуясь какому-то странному, неосознанному инстинкту, Тим выехал за пределы города и остановился на вершине холма — заброшенной смотровой площадке, откуда открывался вид на сияющий огнями мегаполис. Он заглушил мотор, снял шлем и устало опустился на капот бетонного ограждения, подставив лицо прохладному ночному ветру. Город внизу казался огромным, чужим муравейником. Тим обхватил колени руками, чувствуя себя невероятно одиноким посреди этого идеального, исцеленного мира. Вдруг тишину холма нарушил знакомый, тяжелый рокот. Тим замер, даже не оборачиваясь. Этот звук он узнал бы из тысячи. Низкий, утробный рев черного байка приближался, заставляя землю под ногами слегка вибрировать. Черный силуэт плавно затормозил в нескольких метрах от мотоцикла Тима. Рома заглушил двигатель, неторопливо слез и снял шлем. На нем была всё та же черная кожанка, а темные волосы были растрепаны ветром. Он не стал приближаться сразу — просто стоял у своего байка, засунув руки в карманы джинсов, и молча смотрел на Тима. В лунном свете его лицо казалось бледным и суровым, а в темных глазах отражались огни далекого города. — Красивый вид, — тихо произнес Рома, нарушая молчание. Его голос, лишенный утренней издевки, звучал непривычно мягко и устало. — Был красивым. Пока ты не приехал, — слабо отозвался Тим, но в его голосе больше не было прежнего льда и колкости. Только бесконечная, выматывающая усталость. Рома усмехнулся — не нагло, а как-то понимающе и грустно. Он медленно подошел ближе, останавливаясь у бетонного ограждения в шаге от Тима. От него снова повело тем самым теплом, которое заставило пожар в груди блондина вспыхнуть с новой силой. Рома медленно развернулся, прислонившись поясницей к бетонному парапету и скрестив руки на груди. В этом жесте было столько же ленивой грации, сколько и нескрываемого превосходства. Ветер трепал его челку, открывая прямой, испытывающий взгляд. — Ты всегда такой? — спросил он вкрадчиво, почти шепотом, который, казалось, прорезал ночную прохладу острее любого крика. Тим шумно выдохнул, глядя куда-то вдаль, где огни мегаполиса сливались в дрожащее марево. Усталость навалилась на плечи неподъемным грузом, вымывая из вен последние капли адреналина. — Какой? — коротко бросил он, надеясь, что его голос звучит твердо, а не надтреснуто. — Колючий, как еж, — Рома едва заметно улыбнулся одними уголками губ, и в этой улыбке промелькнуло что-то пугающе нежное. — Это твоя естественная среда обитания? Или это только я на тебя так влияю? Если второе, то, не скрою… мне это чертовски льстит. Гнев, горячий и неуправляемый, вновь зашевелился в груди Тима. Он резко повернул голову, чувствуя, как внутри все сжимается от этой невыносимой близости, от этого запаха кожи и бензина, который преследовал его во снах. — Чего ты ко мне прицепился?! — выкрикнул он, и этот крик эхом отразился от бетонных плит. Голос дрожал от смеси ярости и бессилия. Рома не шелохнулся. Он лишь медленно протянул руку и коснулся пальцами ладони Тима, лежащей на ограждении. В это мгновение время словно остановилось. Контакт был коротким, едва ощутимым, но для Тима он отозвался резкой, вспыхнувшей где-то в глубине ребер болью. Сердце закололо, будто в него вогнали тонкую ледяную иглу. Это была не физическая рана, а нечто гораздо худшее — осознание того, насколько он уязвим перед этим человеком. Боль была невыносимой, потому что за ней пряталось желание податься навстречу этому теплу. Тим вздрогнул, словно от удара током, и со свистом втянул воздух. Он окинул Рому взглядом, полным горькой ненависти и отчаяния, и с силой смахнул его руку, как нечто нечистое. — Если мы разок переспали, это не дает тебе права таскаться за мной, как собачонка! — слова сорвались с губ Тима, злые, ядовитые, призванные ударить как можно больнее. — Не воображай себе ничего. Ты — никто. Просто ошибка, которую я хочу забыть. Он не стал дожидаться ответа. Развернувшись, Тим почти бегом бросился к своему байку. Ему нужно было бежать. Срочно. От этого взгляда, от этой давящей тишины, от самого себя. Мотор отозвался яростным ревом, когда Тим рванул с места. Но стоило ему выехать на трассу, как ярость начала стремительно испаряться, оставляя после себя лишь черную, липкую пустоту. Сердце в груди больше не кололо — оно превратилось в тяжелый, холодный камень, который тянул вниз. Непонятная, густая тоска, похожая на мутную воду, начала затапливать легкие. С каждым вдохом Тим чувствовал, как воздух становится всё тяжелее, словно он пытался дышать жидким свинцом. Ветер бил в стекло шлема, городские огни превращались в длинные размытые полосы, но ощущение удушья не проходило. Он бежал от Ромы, но не мог убежать от того факта, что вместе с этими жестокими словами он словно вырвал кусок собственного сердца и бросил его там, на пыльном бетоне смотровой площадки. Тяжесть в груди не давала нормально вздохнуть, и этот безмолвный крик, запертый внутри, разрывал его изнутри на мелкие осколки. Тим гнал так, будто за ним гнались не призраки прошлого, а сама смерть, но даже скорость не приносила спасительного облегчения. Напротив, каждый метр, отделявший его от смотровой, казался шагом в ледяную воду. Когда он, наконец, заглушил мотор во дворе своего дома, тишина вокруг показалась оглушающей. Тим сидел на байке еще несколько минут, не в силах пошевелиться. Его руки, сжимавшие руль, мелко дрожали, а в ушах все еще эхом отдавался собственный голос — резкий, холодный, бьющий точно в цель. «Ты — никто». Эта фраза, брошенная в лицо Роме как щит, теперь казалась ему самому предательством. Предательством того мгновения тепла, которое они делили. Тим тяжело сполз с сиденья, чувствуя, как ослабели ноги. Подъем по лестнице показался бесконечным. В подъезде пахло пылью и старой краской, и этот приземленный, обыденный запах был таким чуждым по сравнению с тем адреналиновым штормом, который он оставил там. В полумраке комната казалась чужой, пустой коробкой, где каждый угол напоминал о ночи, которую он так старательно пытался вычеркнуть из памяти. Он сорвал с себя кожаную куртку и бросил ее на пол, даже не глядя. Тим подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Его отражение — бледное, с лихорадочно блестящими глазами — казалось ему отражением незнакомца. Боль в груди никуда не делась. Она трансформировалась из острого укола превратилась в ноющую, высасывающую силы пустоту. Он сполз по стене вниз, обхватив колени руками. В полной тишине квартиры, среди теней, ползущих по стенам, он позволил себе выдохнуть. И в этом выдохе не было ни гордости, ни яда — только горькая, давящая тишина. Тим зажмурился, пытаясь отогнать образ Ромы, но стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором снова возникала та рука, осторожно коснувшаяся его кожи. Он был дома, в безопасности, за запертой дверью, но впервые за долгое время Тим остро осознал — он вовсе не сбежал от проблемы. Он просто принес её с собой, запечатал внутри, и теперь она медленно отравляла воздух в его убежище, лишая его сна и покоя. В эту ночь он знал, что даже если он забудется сном, Рома придет к нему снова — теперь уже не на байке, а в тенях его собственной памяти.