Разбитые крылья

Следующая неделя превратилась для Тима в серый, тягучий кошмар. Каждое утро начиналось с тяжелого, давящего чувства, словно его грудь была набита мокрым песком. Он просыпался с ощущением, что провалился в бездну, где воздух был слишком густым, а мысли — слишком тяжелыми, чтобы подняться на поверхность. Образ Ромы, его насмешливый взгляд, его рука, коснувшаяся запястья, — все это прочно въелось под веки, проявляясь каждый раз, стоило лишь закрыть глаза. Дом культуры, обычно такой живой, наполненный музыкой, смехом и творческим хаосом, теперь казался Тиму чужим и враждебным. Каждая декорация, которую нужно было передвинуть, каждый провод, который нужно было подключить, превращались в непосильную задачу. Руки словно жили своей жизнью, подрагивали, отказывались слушаться. Из них валились инструменты, рассыпались листы, разбивались стаканы с водой. Несколько раз он чуть не уронил дорогостоящее оборудование, каждый раз ловя себя на грани нервного срыва. — Тим, ты что, не выспался? – спрашивала коллега, обеспокоенно глядя на его бледное лицо. Тим лишь отмахивался: — Да, просто что-то голова болит. На самом деле, болело не только это. Болело внутри, где-то за ребрами, разливаясь тягучей, жгучей субстанцией. Образ Ромы преследовал его повсюду. Не просто воспоминание о недавней встрече, а нечто гораздо глубже, тревожнее. Его голос, низкий, чуть хриплый; его усмешка, полная скрытой силы; даже запах — бензина, кожи и чего-то неуловимо мужского — внезапно просачивались в сознание, заставляя Тима останавливаться посреди коридора или замирать с молотком в руке. И самое странное, самое невыносимое – это было ощущение ужасной знакомости. Словно он знал Рому давно, чертовски давно, но какая-то завеса, плотная и непроницаемая, мешала ему вспомнить. Это было мучительно, как если бы важная часть его собственной истории была стерта, но фантомная боль от ее потери оставалась. Он чувствовал, что Рома был частью чего-то значительного, фундаментального в его прошлом, но прикоснуться к этому воспоминанию, вытянуть его из подсознания, он не мог. Каждая попытка вызывала лишь головокружение и усиление той самой внутренней боли. «Ты — никто. Просто ошибка», – слова, сказанные Роме в лицо, теперь возвращались к Тиму тысячекратным эхом, раня его самого сильнее, чем могли ранить кого-либо другого. Он корил себя за эту жестокость, за этот защитный механизм, который сработал так резко и беспощадно. Но что-то внутри, какая-то древняя, упрямая гордость, не позволяла ему признать, что это было не так. Что Рома был не просто ошибкой. Каждая ночь была хуже предыдущей. Тим лежал в темноте, уставившись в потолок, и прокручивал в голове их разговор, каждое слово, каждый взгляд. Почему Рома приехал? Почему он коснулся его руки? И почему это касание вызвало такую острую, почти физическую боль, смешанную с чем-то, что Тим боялся признать желанием? Думать о Роме было больно – это было похоже на то, как касаться обнаженного нерва. Это было больно, потому что Рома, казалось, видел его насквозь, проникал под все защиты, и при этом оставался загадкой, которую Тим отчаянно, и до безумия болезненно, хотел разгадать. Он спал урывками, сбрасывая с себя мокрые от пота простыни, а по утрам чувствовал себя так, будто и вовсе не ложился. Неделя тянулась, превращаясь в бесформенную массу страданий, где единственным постоянным было тяжелое, ноющее чувство, связанное с именем, которое он так хотел забыть: Рома. Тишина в квартире была почти осязаемой — густой, ватной, она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать каждый удар собственного сердца. Тим сидел на диване, неподвижный, словно изваяние из холодного мрамора. Перед ним чернел экран выключенного телевизора, в котором, как в темном зеркале, отражался его собственный силуэт — сгорбленные плечи, опущенная голова, пальцы, до белизны сцепившиеся в замок. Прошел час. Или, может быть, вечность? Время потеряло всякий смысл. В голове, точно заезженная пластинка, билось только одно имя. Оно пульсировало в висках, оно жгло гортань, оно заполняло всё пространство разума, не оставляя места даже для вдоха. Рома. Рома. Рома. Тим зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, но это не помогло. Образ темноволосого байкера стоял перед ним так четко, будто тот был здесь, в комнате. Он чувствовал его насмешливый взгляд, его тяжелую ауру, его пугающее тепло. Голова трещала по швам, виски ломило от бесконечного анализа: правильно ли он поступил? Ядовитые слова, которые он выплюнул тогда на смотровой площадке, теперь возвращались к нему острыми осколками. Он хотел защититься, хотел выстроить стену, но в итоге лишь замуровал себя в одиночестве, которое стало невыносимым. Ему было страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях. Страшно не от того, что Рома может вернуться, а от того, что он может не вернуться. Что он поверил тем словам. Что он больше не приедет, не разрежет тишину рокотом своего байка, не посмотрит этим своим невозможным взглядом, который выворачивал душу наизнанку. Тим потянулся к телефону, лежащему на кофейном столике. Пальцы мелко дрожали. Он хотел набрать его номер, услышать этот низкий голос, просто сказать... что-нибудь. Но реальность ударила под дых: у него не было его номера. Они были близки телами, они столкнулись душами на краю обрыва, но в мире социальных связей они оставались призраками друг для друга. Ни контактов, ни адреса — только фантомный запах табака и кожи на одежде Тима. Блондин откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза ладонью. Его мучил странный, парадоксальный диссонанс. Рядом с Ромой ему было необъяснимо хорошо — так, словно все детали его личного пазла наконец-то встали на свои места. Но в ту же секунду его накрывала такая черная, беспросветная тоска, что хотелось кричать. Это было чувство, которое не поддавалось логике. Тим ощущал себя человеком, который два года провел в зале ожидания на пустом вокзале, и вот, наконец, прибыл его поезд. Почему два года? Откуда эта цифра? Он не знал. Но внутри жила абсолютная уверенность: всё это время — каждый день, каждый час своего странного, полузабытого существования — он скучал именно по этому человеку. Он ждал именно Рому, хотя до недавнего времени даже не знал о его существовании. «Как будто я знал его всю жизнь, но кто-то стер мне память, оставив только эту ноющую дыру в груди», — пронеслось в мыслях. Каждое воспоминание о Роме отдавалось острой болью, но Тим продолжал ковырять эту рану, не в силах остановиться. Это была сладкая пытка. Сегодня ночью — гонка. Тим знал, что выжмет из своего байка всё, что сможет, лишь бы снова почувствовать тот тяжелый рокот рядом. Лишь бы увидеть черную кожанку в свете ночных фонарей. Лишь бы исправить ту катастрофу, которую он сам же и устроил. Потому что без этой «ошибки», как он назвал Рому, жизнь внезапно стала казаться совершенно бессмысленной и пустой. И эта пустота пугала его гораздо больше, чем любой, даже самый опасный, противник на трассе. Мир вокруг Тима внезапно дрогнул, словно старая кинопленка, которая внезапно пошла трещинами. Навязчивые мысли, которые час назад казались просто усталостью, вдруг кристаллизовались, обретая пугающую, сверхъестественную четкость. Мутное марево перед глазами лопнуло, и в сознание хлынул поток образов, настолько мощный, что Тим резко выпрямился, впиваясь пальцами в обивку дивана. Воздух в комнате стал холодным и едким. Виски забились в бешеном ритме, отсчитывая секунды до момента, когда его реальность окончательно расколется. Это был не город. Это были руины. Огромное, безжалостное пепелище под свинцовым небом. И посреди этого ада — Рома. Но не тот дерзкий байкер в кожанке, а другой. Величественный и страшный. За его спиной, распластались огромные, иссиня-черные крылья — опаленные, изломанные, теряющие перья в вихре пепла. Тим задохнулся, когда увидел зияющую, рваную дыру прямо в груди Ромы. Сквозь нее была видна пустота, и эта пустота убивала его. Рома лежал на истерзанной земле, и его кровь казалась темнее самой ночи. — Нет... — прошептал Тим, чувствуя, как по щекам потекли первые горячие слезы. В этом видении он сам стоял на коленях рядом с ним. Он чувствовал холод чужой ладони, которая, несмотря на агонию, нежно коснулась его лица. Рома улыбался. Это была самая горькая и красивая улыбка, которую Тим когда-либо видел. Из последних сил он большим пальцем стирал слезы с лица блондина, словно это была единственная важная вещь во всей гибнущей вселенной. «Я люблю тебя, Тим. Я так сильно люблю тебя». Последний выдох. Глаза Ромы, в которых отражалась вечность, медленно закрылись, и крылья бессильно опали на серую пыль. Тим согнулся пополам, заходясь в сухом, мучительном кашле. Легкие горели, будто он действительно надышался тем пеплом. Он судорожно оглядывался, но видел лишь стены своей пустой квартиры, которая теперь казалась картонной декорацией, фальшивкой. — Рома... — всхлипнул он, обхватив себя руками. — Почему... почему? И откуда… В голове стоял звон. Это было слишком реально для галлюцинации. Боль в груди была не его собственной — она была фантомным отголоском той самой дыры в груди Ромы. Это было воспоминание, выжженное в самой душе, которое он каким-то чудом умудрился забыть на целых два года. Два года пустоты, два года ожидания того, кто уже однажды умер на его руках. Слезы текли непрерывным потоком, капая на колени. Тим чувствовал себя так, будто его только что выпотрошили и бросили умирать на этом самом диване. Всё, что он говорил Роме на смотровой — вся эта желчь про «собачонку» и «ошибку», — теперь казалось кощунством, страшным грехом. Бр-р-р-р-р! Резкий, механический звук будильника вспорол тишину, заставив Тима вздрогнуть. 21:00. Время не ждало. Мир продолжал вращаться, даже если твоя душа только что рассыпалась в прах. Тим сидел еще несколько секунд, глядя на экран телефона затуманенным взглядом. Нужно было ехать. Нужно было найти его. Прямо сейчас. Он поднялся, пошатываясь, словно пьяный. Каждое движение давалось с трудом, ноги казались чужими. Он не понимал, что происходит: если тот Рома умер, то кто сейчас ждет на гонке? Воскресший? Другой? Или это был лишь проклятый дар памяти, который решил наказать его за забывчивость? Тим медленно натянул куртку, глядя в зеркало прихожей на свое отражение. На него смотрел незнакомец с заплаканными глазами и потерянным лицом. Он не знал, зачем идет туда, но одно он понимал отчетливо: если он не увидит Рому сегодня, если не дотронется до него, чтобы убедиться, что он теплый и живой, — он не переживет эту ночь. Он вышел за дверь, оставляя позади квартиру, которая больше не могла скрыть от него правду. На улице его ждал байк, и Тим, чувствуя, как внутри него догорают последние угли надежды, шагнул навстречу темноте. Ночная трасса встретила Тима привычным безумием: ревом форсированных двигателей, запахом паленой резины и бензина, ослепительными вспышками неоновых фар и гулом возбужденной толпы. Но для Тима всё это происходило словно за толстым слоем стекла. Звуки доносились приглушенно, краски казались блеклыми. Единственное, что горело в его сознании ярким, болезненным пожаром — это воспоминание о черных крыльях и предсмертном шепоте. Он заглушил мотор на стартовой площадке. Руки под кожаными перчатками продолжали мелко дрожать. — О, глядите-ка, кто соизволил почтить нас своим присутствием, — раздался совсем рядом знакомый, бархатный голос с неизменной хрипотцой. Тим замер. Рома стоял у своего черного байка, небрежно прислонившись к бензобаку. На нем была всё та же кожанка, молния слегка расстегнута на груди. Тим судорожно сглотнул, уставившись именно туда — на его грудь, где в его жутком видении зияла смертельная пустота. Рома был жив. Он стоял здесь, дышал, улыбался своей фирменной, немного наглой улыбкой. — Я уж думал, ты дома остался, ромашки сушить после нашего душевного разговора, — Рома прищурился, делая шаг навстречу. — Или приехал вернуть мне звание «собачонки»? Знаешь, я сегодня без поводка, могу и укусить. Обычно Тим среагировал бы мгновенно, выплюнул бы в ответ порцию самого ядовитого сарказма. Но сейчас внутри него что-то надломилось. Горло сдавило железным обручем, а к глазам подступили горячие, жгучие слезы. Он смотрел на Рому и видел сквозь него: разбитый город, пепел, падающий на темные волосы, и невыносимую нежность в закрывающихся глазах. «Я люблю тебя, Тим». Тим резко отвернулся, изо всех сил впиваясь ногтями в ладони, чтобы сдержать рвущийся наружу всхлип. Он судорожно задышал через нос, пытаясь совладать с затрясшимся подбородком. Только бы не разрыдаться. Только не здесь, не при всех, не перед ним. — Эй, колючий, ты чего? — Рома удивленно приподнял бровь, заметив, что его колкость осталась без ответа. Он шагнул еще ближе, всматриваясь в бледный профиль блондина. — Язык проглотил? Или моя неземная красота наконец лишила тебя дара речи? Ладно тебе, не дуйся. Давай, скажи мне какую-нибудь гадость, а то гонка начнется без огонька. «Пожалуйста, замолчи... просто замолчи, мне слишком больно», — кричал он мысленно, пока Рома продолжал что-то говорить, принимая его молчание за обычную обиду. Организатор гонки взмахнул флажком. Моторы взревели, заглушая все мысли. Старт! Черный байк Ромы сорвался с места, как выпущенная стрела. Тим рванул следом. Скорость всегда была его спасением, его наркотиком, но сегодня она превратилась в пытку. Ветер ревел в ушах, асфальт летел под колеса, но перед глазами Тима всё расплывалось. Слезы застилали зрение, скапливаясь на ресницах и мешая оценивать повороты. Ему приходилось бешено моргать, чтобы не вылететь с трассы на очередном крутом вираже. Впереди него, маневрируя с пугающей, нечеловеческой грацией, шел Рома. В свете редких фонарей его силуэт казался Тимом той самой крылатой тенью из его видения. Тим безумно, отчаянно пытался догнать его. Это была гонка не за победой — это была погоня за призраком, за ответами, за той невероятной любовью, которую он забыл и так внезапно вспомнил. Каждый раз, когда Рома закладывал байк на повороте, у Тима обрывалось сердце. Ему казалось, что если Рома сейчас упадет, то снова исчезнет навсегда, оставив его в этой серой, пустой реальности. Рома вел гонку агрессивно, уверенно, словно играя со смертью. На финальной прямой он выжал из своего мотоцикла максимум. Тим отставал на пару секунд — его байк ревел, но из-за дрожащих рук и размытого горизонта Тим просто не мог ехать на пределе своих возможностей. Вспышка финишных огней. Рома пересек черту первым. Толпа на обочинах взорвалась криками и аплодисментами. Рома плавно затормозил, разворачивая байк, и эффектно снял шлем, встряхнув растрепанными темными волосами. На его лице играла торжествующая, победная улыбка. Он обернулся, ожидая увидеть злого, раздосадованного Тима, готового метать громы и молнии из-за проигрыша. Но Тим, медленно остановив свой мотоцикл чуть поодаль, даже не снял шлем. Он просто сидел, положив руки на руль, а его плечи едва заметно вздрагивали от безмолвных, удушающих рыданий, которые он больше не мог сдерживать под защитой темного стекла. Улыбка все еще играла на губах Ромы, но когда он увидел неподвижную фигуру Тима, сидевшего на мотоцикле как изваяние, этот блеск торжества в его глазах сменился холодным, пронзительным прищуром. Он спрыгнул с сиденья, небрежно повесил шлем на зеркало и направился к Тиму. Его походка была легкой, хищной, полной той самой раздражающей уверенности, которая всегда выводила блондина из себя. — Ну, что за кислые щи, Тимми? — насмешливо бросил Рома, останавливаясь в паре метров от Тима. — Я, конечно, знал, что ты проигрываешь с неохотой, но не думал, что до такой степени. Ты выглядишь так, будто я не гонку выиграл, а лично похоронил твою последнюю надежду на светлое будущее. Тим не шевелился. Только его руки, сжатые на руле, побелели от напряжения, а плечи под плотной курткой содрогнулись — едва заметно, но для Ромы, чьи глаза, казалось, видели даже то, что Тим пытался скрыть, этого было достаточно. — Эй, — Его голос стал ниже, в нем проскользнула привычная, острая, как лезвие, ирония. — Ты что, расплакался там от обиды? О боже. Если бы я знал, что ты настолько хрупкий, я бы поддался. Или мне нужно было притормозить, чтобы твое эго не так сильно пострадало при падении? Рома издал короткий, сухой смешок, в котором, однако, не было той теплоты, что проскальзывала на смотровой площадке. — Не позорься, — добавил он, и в этом звуке отчетливо проступил холод. — Снимай этот шлем. Я хочу видеть, как ты злишься. Твоя ярость мне нравится гораздо больше, чем это... нелепое молчание. Или ты теперь играешь в обиженную невинность? Слишком дешево, Тим. Даже для тебя. Тим медленно, словно это движение причиняло ему физическую боль, поднял руку к шлему. Он чувствовал, как внутри него рушится последняя плотина. Рома стоял совсем рядом — живой, дерзкий, издевающийся, — и каждое его слово, каждое пренебрежительное «ты» вонзалось в сердце Тима, как нож. Он хотел закричать, что это не обида, что он видел его смерть, видел его крылья, но вместо этого из-под шлема вырвался лишь рваный, болезненный вдох, который больше всего походил на всхлип. Тим сглотнул подступивший к горлу ком, чувствуя, как внутри него всё еще дрожат осколки недавнего кошмара. Он медленно, с каким-то механическим спокойствием, потянул за фиксаторы и стянул шлем. Прохладный ночной воздух тут же коснулся разгоряченного лица, осушая влажные дорожки на щеках. Он нахмурился, не столько от злости, сколько от мучительной попытки сфокусироваться — перед ним стоял Рома. Живой. Дышащий. Непроницаемо-наглый. Тим рывком спрыгнул с байка. Его подошвы глухо ударились об асфальт, и этот звук прозвучал в затихшем пространстве смотровой площадки как выстрел. Публика, всё еще гудящая от недавнего финиша, вдруг притихла: в воздухе повисло тяжелое, наэлектризованное напряжение. Рома, все еще ухмыляясь своим колкостям, вдруг замер. Его насмешливый взгляд на секунду дрогнул, когда он увидел лицо блондина — бледное, с горящими, неестественно расширенными зрачками, в которых плескалось нечто гораздо более опасное, чем ярость. Рома выпрямился, инстинктивно напрягая плечи, готовый к удару, к толчку, к чему угодно — он привык к схваткам, привык к ненависти. Но Тим не собирался драться. Он шел прямо, не сводя глаз с темноволосого, и с каждым шагом пропасть между ними сжималась, пока они не оказались в опасной близости. Рома замолчал, его ирония захлебнулась в этом странном, лихорадочном взгляде. Тим смотрел в его глаза так, словно пытался выжечь в них истину, словно искал в этой радужке те самые черные крылья и ту самую кровь, что видел в своих видениях. Боже, какие они родные. Как будто он смотрел в зеркало, в котором отражалась не его внешность, а его собственная, искалеченная душа. «Кто ты? — кричало сознание Тима. — Призрак? Воспоминание? Или я схожу с ума?» В голове пульсировало: если это безумие, пусть оно поглотит его целиком. Если это болезнь — пусть она сожжет его дотла, лишь бы почувствовать это тепло прямо сейчас. Тим не дал Роме ни секунды на очередной язвительный выпад. Он резко выбросил руку вперед, вцепившись пальцами в ворот кожаной куртки и обхватив парня за шею. Сила, с которой он притянул Рому к себе, была отчаянной, почти яростной. Рома дернулся, ошеломленный такой внезапной переменой, но Тим уже впился в его губы. Это не было похоже на их прошлую близость. В этом поцелуе не было флирта или игры. Это был крик. Это был судорожный, жадный поиск подтверждения того, что этот человек реален, что он не превратился в пепел, что он не лежит где-то в руинах несуществующего города с пробитой грудью. Тим целовал его жестко, болезненно, вкладывая в это прикосновение всю ту тоску, что разъедала его неделю, всю ту боль, что он испытал, «вспоминая» смерть Ромы. Его губы были холодными, а дыхание — рваным и обрывистым. Он прижимался к Роме так, словно хотел стереть границу между их телами, словно пытался впитать его в себя, чтобы спасти от той неминуемой гибели, которая виделась ему в кошмарах. Толпа вокруг превратилась в размытое, немое пятно. В этот момент существовали только они двое: один — в смятении и почти животном страхе потерять, другой — в шоке от того, с какой внезапной, сокрушительной силой Тим вдруг разрушил все стены между ними. Рома сначала оцепенел. Его тело инстинктивно напряглось, а руки на долю секунды зависли в воздухе, не зная, как реагировать на эту отчаянную, граничащую с безумием атаку. Он ожидал удара, крика, очередной порции яда — чего угодно, но только не этого. Но стоило ему почувствовать соленый привкус слез на губах Тима и уловить этот рваный, умоляющий выдох, как вся его напускная броня рухнула. Рома глухо, почти болезненно застонал прямо в поцелуй и перехватил инициативу. Его сильные ладони рванулись вверх: одна собственнически легла на затылок Тима, запуская пальцы в его светлые волосы и фиксируя голову, а вторая крепко сжала талию, притягивая блондина к себе с такой силой, словно он пытался стереть любое расстояние между ними и вдавить парня в собственное тело. Теперь это был не просто поцелуй — это была лавина, сметающая всё на своем пути. Рома целовал его жадно, глубоко, с какой-то дикой, накопившейся за эти дни жаждой. Он раздвинул губы Тима, заставляя его вскрикнуть от переизбытка чувств, и этот тихий, сорвавшийся стон утонул в их общем горячем дыхании. От Ромы пахло бензином, кожаной курткой, прохладой ночной трассы и тем самым необъяснимым, магнетическим теплом, которое Тим так отчаянно искал. Блондин чувствовал, как грудная клетка Ромы тяжело вздымается, а его сердце бешено и ритмично бьется прямо под ребрами — живое, сильное, настоящее. Без единого намека на ту смертельную рану из видения. Это биение возвращало Тима к жизни, прогоняя прочь удушающий пепел разрушенного города. Тим плавился в его руках. Его пальцы судорожно впивались в жесткую кожу куртки Ромы; колени подгибались, и он упал бы, если бы Рома не держал его так крепко. Рома не просто отвечал — он доминировал, забирал всё себе, зализывая раны Тима собственным яростным, спасительным напором. В этом поцелуе было слишком много невысказанного: неделя молчания, страх потери и необъяснимая, древняя тоска, которая наконец-то нашла свой выход. Но их безумную, темную идиллию безжалостно разорвал резкий, пронзительный звук. Сначала из-за поворота донесся характерный визг шин, а в следующую секунду ночную тьму вспорол яростный, завывающий вой сирен. Вспышки красно-синих огней мгновенно окрасили асфальт и лица замершей толпы в тревожные цвета. — Копы! Шухер, копы валят! — раздался чей-то панический крик на площадке. Толпа мгновенно превратилась в бурлящий, испуганный улей. Романтика момента лопнула как мыльный пузырь. Вокруг кричали люди, хлопали двери машин, воздух наполнился оглушительным ревом одновременно запускаемых двигателей. Все спешили убраться со смотровой до того, как полиция перекроет выезды с трассы. Рома с трудом оторвался от губ Тима. Его глаза были темными, почти черными от нахлынувших чувств, дыхание сбилось, а на губах остался влажный блеск. Он тяжело дышал, продолжая удерживать лицо Тима в своих ладонях, и пристально всматривался в его затуманенные, заплаканные глаза, будто пытался убедиться, что блондин пришел в себя. — Потом поговорим, птичка, — хрипло, но властно произнес Рома, слегка встряхнув его за плечи. — Уезжаем. Быстро! Он отпустил его, и Тим почувствовал, как его лицо обдал резкий холод ночного ветра. Рома в один прыжок оказался на своем байке и завел мотор. Тим, все еще пребывая в эмоциональном шоке, заставил свое онемевшее тело слушаться. Он дрожащими руками натянул шлем и вскочил на сиденье мотоцикла. Они рванули с места одновременно, закладывая крутой вираж и уходя от преследования. Две темные тени, преследуемые воющим эхом сирен и сполохами мигалок, они летели бок о бок по ночному шоссе, растворяясь в спасительном лабиринте ночного города. Но теперь Тим знал: этот город больше не сможет разлучить их.