Горько-сладкий цитрус

Евгений. За окном ветер гонял по двору опавшие листья, будто тоже был на этой работе по распределению и уже хотел уволиться. Я готовился к очередной паре — точнее, делал вид, что готовлюсь. Уже целый год я торчал в этом колледже Мухосранска, преподавая профильную физику студентам, у которых интерес к предмету был примерно на уровне температуры в открытом космосе. Впрочем, студенты — это еще полбеды. Пусть себе зевают, зависают в телефонах и смотрят в окно с выражением философски уставших кальмаров. Проблема в том, что начальство почему-то считает это трагедией вселенского масштаба. А я, естественно, не в восторге от мысли тратить свою жизнь на очередную группу распиздяев, которым до формулы сопротивления, как до Луны пешком и в тапках. Но и с этим со скрипом, хотя бы как-то, я еще мог смириться. А вот с одним конкретным экземпляром — нет. Сазонов. Эта падла не просто не слушала меня — он даже не пытался изображать интерес. На каждой паре сидел, развалившись, и трындел со своими братками так, будто пришел не на учебу, а на сходку фан-клуба деградации. Внешний вид его тоже был отдельным видом издевательства над зрением. Драные брюки-клеш, из которых торчало столько дыр, что казалось, их сперва скурили, потом порвали, а потом еще раз порвали из принципа. Гигантские ботинки со стразами и черепами. Кошмарные эмо-футболки. И, как вишенка на этом адском торте, ярко-фиолетовые волосы. В первый раз, когда я его увидел, даже порадовался, что не страдаю эпилепсией — мало ли, можно было бы и не пережить такой визуальный удар. А уж наша первая встреча в том кафе вообще превратилась в цирк с элементами катастрофы. До сих пор удивляюсь, как я тогда не поседел окончательно и не ушел в академический запой. Но мои мрачные воспоминания оборвал звонок, сообщивший о начале пары. Даня. Вваливаюсь в аудиторию, как всегда, последним — чисто чтобы сохранить репутацию человека, которому плевать на расписание, дисциплину и чужие ожидания. Плюхаюсь на единственное свободное место рядом с Серым. — Че у нас за пара? — шепотом, который у меня почему-то всегда звучит как сценический шепот бомжа, спрашиваю я. — Физика, болван, — усмехается приятель. — И, как я вижу, ты опять не готовился? — Зачем мне конспекты, если можно провести время куда приятнее? — с довольной улыбкой я дергаю ворот кофты, демонстрируя засос на шее. Серый зависает на секунду, потом выдыхает: — Да ну нахуй… Неужели Сашка тебе все-таки дала? Она же у нас на потоке святая недотрога, легенда и моральный ориентир в одном лице. — Ну, легенды иногда рушатся, — философски отвечаю я. — И моя личная статистика сегодня явно идет в плюс. Друг уже открыл рот, чтобы что-то добавить, но нас прервал преподаватель: — Сазонов, Яковлев, я вам не мешаю? — спросил он, демонстративно прокашлявшись так, будто собирался не лекцию читать, а объявить нам приговор. — Есть немного, — ухмыльнулся я. — Мы тут вообще-то обсуждаем важные вещи. — В таком случае, надеюсь, вы не будете против выйти из аудитории, чтобы я смог продолжить занятие? — холодно уточнил Евгений Михайлович, сверля меня взглядом так, будто хотел прожечь во мне дополнительную дыру. — Да мы только рады будем, — хохотнул Серый и действительно поднялся. Серый успел сделать всего пару шагов к двери, когда Евгений Михайлович с таким выражением лица посмотрел ему вслед, будто уже мысленно заносил фамилию Яковлев в личный список врагов человечества. Я, признаться, даже слегка проникся моментом — у преподавателя был тот редкий тип спокойствия, который обычно бывает либо у очень уставших людей, либо у тех, кто уже все для себя решил. Аудитория притихла. Не полностью, конечно — это был не храм знаний, а всего лишь колледж, тут тишина дольше пяти секунд считалась аномалией. Но все же шум сошел почти на нет, и даже самые одаренные собеседники в дальнем ряду на время сделали вид, что у них проснулся интерес к судьбам элементарных частиц. Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимо. Получалось, как обычно, средне. Потому что взгляд Евгения Михайловича упирался в меня с таким холодным упорством, будто он лично был виноват в моем дурном настроении, а я — в его хронической ненависти к студентам. — Сазонов, — произнес он наконец. — Может, вы соблаговолите объяснить, чем именно заняты на моей паре? Я уже открыл рот, чтобы выдать что-нибудь остроумное и в меру наглое, но в этот момент Серый, который, как оказалось, еще не успел выйти, обернулся и тихо пробормотал: — Главное, не скажи правду. Я хмыкнул. — Что вы, Евгений Михайлович, мы обсуждали исключительно научные вопросы. — Да неужели? — сухо отозвался он. — И какой именно раздел науки настолько важен, что вы решили посвятить ему половину моей лекции? Я на секунду задумался, глядя в потолок с выражением человека, который вот-вот родит гениальную ложь, но пока не знает, с какой стороны за нее взяться. — Социальную физику, — наконец сказал я. — Изучали взаимодействие людей в замкнутом пространстве при наличии сильного раздражителя. Серый закашлялся так, будто подавился воздухом. По аудитории прошел сдержанный смешок. Даже кто-то с задней парты поднял голову, явно оценив наглость. Евгений Михайлович медленно снял очки, сложил их и положил на стол с таким видом, словно сейчас будет не лекция, а судебное разбирательство. — И кто же у вас был раздражителем? — спросил он. Я улыбнулся почти невинно. — Ну, тут мнения могли разделиться. Несколько человек уже откровенно пялились на нас, ожидая продолжения этого цирка. Я чувствовал, что еще немного — и преподаватель либо выставит меня в коридор, либо сам выйдет, чтобы не совершить чего-нибудь противозаконного. Но вместо этого он вдруг усмехнулся. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, однако я это все равно заметил. И почему-то от этого стало только хуже...