Медсестра в чёрном халате

Стрелки часов стремительно бежали к полудню. Я кружила по комнате в предвкушении важного события в своей жизни: собирала сумку, поправляла макияж, вдыхала сладкий клубничный аромат любимых духов и, наконец, облачилась в строгий чёрный смокинг. Он придавал мне ту самую серьёзность и стать, которые были так необходимы, чтобы выглядеть девушкой с твёрдым взглядом и ясными намерениями. Мне хотелось произвести впечатление — и не на кого-нибудь, а на своё будущее руководство, перед которым я внешне должна была предстать несокрушимой. Уже заканчивая застёгивать чёрный пиджак и остановившись на последней пуговице, я невольно задержала взгляд на глиняной шкатулке в форме белого лебедя с чёрным клювом. Там, на бархатной подушке, покоилось моё самое бесценное сокровище — тонкое ожерелье с крошечным хрустальным медвежонком. Это был подарок бабушки. Он почти не покидал моей шеи с того самого пятнадцатого дня рождения, став чем-то вроде талисмана удачи. Бабушка говорила: "Он тебе очень идёт, Магдуша". И она была права. Бабушка никогда в таких вопросах не ошибалась. Я едва заметно улыбнулась своим мыслям: «Не сегодня, дружище. Прости» — и решительно застегнула последнюю пуговицу. Но взгляд всё равно возвращался к нему, а в голове возникало желание нарушить внутренний запрет совести. А с другой стороны, как бы эта нежная, почти детская вещица не разрушила образ взрослой женщины, который я так старательно выстраивала целый час. Мало ли какие люди там, в этом гинекологическом отделении, и как они воспримут хрупкого мишку на серьёзной девушке в смокинге. И в этот самый миг в коридоре неожиданно раздался звук поворачивающегося дверного барашка. Дверь распахнулась, и по квартире вихрем пронёсся звонкий, радостный голос сестры, приветствующей меня и родителей. Папа был на работе, а мама сидела на кухне. Я сглотнула и нервно покосилась на свою закрытую дверь, чувствуя, как привычная внутренняя напряжённость выползает обратно, сдавливая виски. Моя старшая сестра. Между нами целых четырнадцать лет разницы в возрасте. Наши отношения нельзя назвать полностью отчуждёнными, но и тепла в них особо не наблюдалось. Скорее, это нечто среднее между напарничеством и соседством: мы существуем параллельно, изредка пересекаясь в бытовых мелочах, когда кому-то требуется помощь. Мы изредка делимся секретами, почти не советуемся друг с другом и не зависаем часами на телефоне, как это делают многие сёстры. Возможно, в этом виновата возрастная разница, а может, мы просто слишком разные по характеру и не всегда получается находить общий язык. Да и Лизе особо некогда болтать со мной без умолку. У неё уже есть своя семья, и это отнимает почти всё время. Наверное, в этих доводах есть своя горькая правда, и я уже давно с ней смирилась, как бы больно мне от этого ни было. Тем не менее, я понимала, что стремление наладить отношения должно быть общим, как командная работа, а не стремлением одной из сторон как данность. А Лизу, судя по всему, устраивали отношения на этом уровне. Ну, что же, как бы то ни было, даже с таким эмоциональным расстоянием между нами мы хотя бы более-менее ладим. И в этом, пожалуй, тоже есть своя хрупкая, несовершенная, но всё же гармония. Мама обняла сестру, и они вместе прошли на кухню. Дверь за ними закрылась — плотно, почти демонстративно. Я сразу поняла: приватный разговор, который слышать мне не положено. Тот самый, где решают мою судьбу, но без моего личного участия и уж тем более согласия. Уже хотела надеть наушники, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, но те оказались сильнее, как и шушуканье за стеной. Любопытство взяло верх, и я бесшумно встала с кровати и скользнула к стене, которая разделяла мою комнату с кухней. Я прислонилась к ней ухом, затаив дыхание. — Ну что, Магда нашла работу? — голос сестры прозвучал приглушённо, почти шёпотом, но ровно и серьёзно. — Да, — так же тихо ответила мама, и я услышала, как звякнул чайник, поставленный на плиту. — Гинекологическое отделение. Медсестра в перевязочную или типа того. Вот сегодня пойдёт на собеседование, как я поняла. — Ясно... — сестра выдохнула, и в этом выдохе мне почудилось что-то тяжёлое, осуждающее. — Отделение сомнительное, если честно. Не могла что-то лучше найти? Меня словно ошпарило кипятком. Я нахмурилась и чуть не выкрикнула на всю квартиру: «А что ты предлагаешь?!» — но в последний миг сдержалась, замерла, сделав вид, будто сижу в наушниках и ничего не слышу. Только пальцы вцепились в край пиджака, нервно подрагивая в ожидании продолжения их приватного диалога. — Знаешь, Лиза, я так-то тоже не в восторге от этого выбора, — ответила мама, и я различила звон фарфоровых кружек, расставляемых на столе. — Но это лучше, чем сидеть дома и целыми днями ничего не делать. Пусть поработает. Хоть где-то. Девка уже взрослая. Кулаки сжались сами собой, зубы стиснулись до скрежета. Я боролась с порывом ворваться на кухню и высказать всё, что накипело, но пересилила себя. Только слушала дальше, чувствуя, как внутри зарождается горькая обида из-за обесценивания своих усилий. И так каждый раз. Что ни день — то претензия. И всё на одну тему. Будто это на сто процентов зависит только от меня. И эта фраза: «Ничего не делает». Смешно. Будто я никому никогда не звонила, не рассылала резюме, не ходила по собеседованиям, а просто лежала на диване, смотрела сериалы и ела, вообще ни о чём не думая. Словно ничего меня в жизни не интересует, кроме отдыха и развлечений. — Всё равно выбор сомнительный. Это же всё нужно будет смотреть... там, — голос сестры стал брезгливым, и я почти физически увидела, как она морщит нос. — Мерзость... А вы ведь говорили ей сразу после аккредитации работу искать. Может, нашла бы что-то лучше и престижнее. — Лиза! Хватит.— в голосе мамы послышались первые нотки уставшего раздражения. Это всегда значило, что вот-вот, и та резко сорвётся на крик. Сестра покорно замолчала, зная, что сейчас вообще ничего не надо говорить. — Лучше так, чем абсолютно никак. На кухне повисла гробовая тишина. Её нарушало только шипение закипающего чайника. А я стояла по ту сторону стены и чувствовала нарастающее чувство вины. Я не могла понять одного: почему? Чем я заслужила такие язвительные слова от родных мне людей? Да, я безусловно согласна с тем, что затянувшийся отдых был лишним. Я сама корила себя за своё легкомыслие, когда понимала, что многие места уже разобрали, и оставались только те, куда никто не хотел сувать свой нос. Но ведь я в последний месяц с половиной тщательно всех обзванивала. Я не сидела без дела, наивно надеясь на знак сверху. Тогда в чём дело? Что со мной не так? И, конечно, это риторические вопросы. Никто не спешил мне отвечать на них, да и я сама не надеялась на конструктивный ответ. Я прижалась лбом к холодной стене и зажмурила глаза так сильно, насколько смогла. Чайник на кухне уже отключился, но голоса не возобновлялись. Были слышны только звон посуды и шаги по нашей небольшой кухне. А в моей голове билась одна и та же мысль, как загнанная птица о стекло: «Я стараюсь. Почему вы этого не видите?» Я стремилась донести это всем вокруг, но меня будто бы никто не услышал или не хотел слышать. Словно я была в невидимом коконе, заполненном пустотой, которая заглушала все слова, сказанные мной. И вот так получается. Из-за двери кухни доносится их приглушённый разговор, редкий смех, лязг ложек. Там — тепло, уют и какая-то своя, взрослая жизнь, в которой мне, кажется, нет места. А здесь, по эту сторону стены, я стояла, подавляла ком в горле, чувствуя себя беззащитной и слабой. Стены, которые должны были защищать, вдруг стали стеклянными — меня видно, но не слышно. Я есть, но меня как будто бы и нет. Я здесь, но для них я где-то за горизонтом, в другой реальности, где мои старания не имеют смысла, а мои чувства — просто потерянный сигнал. Вдруг сквозь стену прорвался решительный голос сестры: — Я всё-таки хочу спросить это у неё лично, — пауза. И следом — громче, требовательнее: — Магда, иди сюда! Надо поговорить. Я вздрогнула и отшатнулась от стены, будто меня застали на месте преступления, которого не совершала. Сердце глухо стукнуло куда-то в рёбра. Я сделала глубокий вдох, принудительно расправила плечи и натянула на лицо ту самую спокойную, безмятежную улыбку-маску, за которой можно было спрятать всё, что бушевало внутри. Я бесшумно выскользнула в общий коридор, а оттуда — на кухню. Мама и сестра сидели за столом. Они держали в руках кружки, солнечный свет падал на скатерть — идиллия, которую моё появление должно было разбить вдребезги. Родственницы повернулись ко мне одновременно, будто ждали этого момента. — Что случилось? — спросила я с лёгкостью в голосе, словно и не стояла за стеной несколько минут назад, молча глотая жгучую обиду. Лиза смотрела на меня строго. Даже казалось, что она не моргает, буравя меня тяжёлым взглядом, как генерал провинившегося рядового солдата. Я выдерживала её взгляд как могла, стараясь не выдать своего волнения. Она медленно отпила чай из своей любимой кружки с ромашковым принтом — и лишь потом заговорила: — Нет, всё нормально, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовался металл. — Просто поговорить хочу. Как взрослый человек со взрослым человеком. Я застыла. Улыбка сползла с моего лица, обнажая серьёзность, которую я так долго прятала за этой фальшивкой. Теперь я просто ждала. Ждала той самой непредсказуемой фразы, которая вот-вот упадёт на стол, как тяжёлый камень. Мама переводила взгляд с одной на другую, будто зритель перед кульминацией спектакля. Казалось, время застыло, а секунды растянулись в тягучую вечность. Сестра снова поднесла кружку к губам. Отпила глоток. Поставила кружку на стол. Поправила свои чёрные длинные волосы, которые назойливо лезли ей в рот вместе с горячим чаем. И только тогда, выдержав мучительную паузу, посмотрела прямо мне в глаза и вздохнула: — Ты точно хорошо подумала? Вопрос застал меня врасплох. Я на мгновение онемела, растеряв все заготовленные аргументы и доводы. Слова рассыпались в голове, не желая складываться в связный ответ. А на меня, помимо сестриного, всё тяжелее давил мамин взгляд — растерянный, встревоженный. — Уверена, — ответила я вполголоса и, собрав волю в кулак, осмелилась встретиться с голубыми глазами своей сестры. Лиза скептически хмыкнула, вовсе не скрывая своего настоящего отношения к этой задумке. Её кивок был не согласием — он был пропитан колкостью, неверием, снисходительной усмешкой. Она приподняла бровь, оглядев меня оценивающим взглядом с головы до пят, будто видела впервые. — Знаешь... — протянула она медленно, как будто нарочно. — На твоём месте я бы ещё раз двадцать подумала, прежде чем сломя голову идти в подобное место. И тут во мне что-то оборвалось, отобразившись на моём лице эмоцией возмущения. Сдерживаемая плотина дала трещину, и всё накопленное хлынуло наружу горячей, обжигающей волной: — А какие у меня ещё есть альтернативы, Лиза?! — мой голос дрогнул от злости. Я нахмурилась, чувствуя, как румянец заливает щёки. — А вдруг это мой последний шанс? Вдруг больше ничего не будет? Пока я ищу, это место тоже пропадёт — и я останусь вообще ни с чем! Сестра уставилась на меня, удивлённо вскинула брови, растерявшись от моей вспышки. Секунду она молчала, а потом её лицо переменилось: брови сошлись на переносице — и на её молодом лице проступили грубые морщины. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, — её голос стал ледяным шипением, ещё не успевшим перейти на крик. — Я хочу как лучше. Пытаюсь подготовить тебя к тому, о чём ты пока что понятия не имеешь! — она снова отхлебнула чай, будто смачивая пересохшее горло перед новым словесным ударом. — Ты же ещё сопля зелёная в этом вопросе, Магда! Почему ты всё всегда воспринимаешь в штыки, объясни мне?! — Потому что ты только критиковать и умеешь! — отрезала я. В моём голосе уже звенела настоящая ярость, которую никто никогда из родни не слышал. — Доброго слова от тебя не дождёшься — ни поддержки, ни тепла! Сестра называется! Лиза раскрыла рот от неожиданности, но быстро пришла в себя. Она резко вскочила с табуретки, опершись руками о стол, и яростно выкрикнула в ответ: — Рот закрыла! — рявкнула сестра. — Я не критикую тебя — я поправляю! Потому что ты ведёшь себя как маленький, глупый, самонадеянный ребёнок! Я стиснула зубы почти до треска в челюстном суставе. Дыхание участилось. В голову ударил адреналин, растекаясь пульсирующей, жгучей волной по вискам, распространяясь по всему телу. — Ах вот как! — мой голос дрожал от обиды и гнева. — Веду себя как ребёнок, потому что мне нужна любовь и поддержка от близких, когда мне настолько хреново? Тебя бесят базовые нужды каждого человека?! Может, это ТЫ застряла в детстве, раз не понимаешь таких элементарных вещей, а, сестричка?! Мы смотрели друг на друга с бушующей ненавистью, не отрывая глаз. Воздух между нами искрил, как короткое замыкание. Мама сидела с широко раскрытыми глазами, переводя внимание с одной на другую, не в силах вымолвить ни слова от шока. А потом она резко встала и с такой силой ударила кулаком по столу, что посуда жалобно звякнула и подскочила над столешницей. Мы обе застыли и в испуге уставились на мать. — Замолчали обе! СЕЙЧАС ЖЕ! — мамин голос прозвучал настолько громко и устрашающе, что даже Лиза опешила. — Вы обе сейчас как два маленьких глупых ребёнка! Как будто игрушку не поделили! Стыдоба! Она ткнула указательным пальцем в худое плечо сестры. — ТЫ! СЕЛА! ЖИВО! В этом жесте было столько материнской властности, что Лиза мгновенно осела на стул, совсем позабыв об участии в перепалке. Затем мама повернулась ко мне и тоже ткнула меня указательным пальцем в плечо: — А ты, беги на автобус! — её голос слегка остыл, но в нём всё ещё звучала железная непреклонность. — Иначе опоздаешь и тогда никто тебя никуда не возьмёт. Будешь за это наказана! МАРШ! Мамины приказы хлестнули, как пощёчина. Но в них была и странная правда, и забота, спрятанная за приказным тоном. Я перевела дыхание, сглотнула ком в горле и, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла из кухни. Быстро зайдя в свою комнату, я собрала остатки всего самого необходимого: кошелёк, ключи, телефон. Проверила зеркало в прихожей — строгий чёрный смокинг сидел идеально, белая блузка под ним добавляла той самой собранности, которая была мне так нужна сегодня. На прощание я бросила короткий взгляд вглубь квартиры — оттуда доносилось лишь приглушённое звяканье посуды и голоса, которые теперь звучали глухо, будто из другого мира. Я надела белые туфли на небольшом устойчивом каблуке, поправила ремешок сумки на плече и, не оборачиваясь, вышла за дверь, закрыв её за собой. Едва я вышла из подъезда, свежий воздух тут же ударил в лицо, разгоняя остатки кухонного напряжения. Большая часть листвы на деревьях всё ещё была зелёной. Солнце стояло уже высоко, заливало асфальт золотистым светом, и город жил своей привычной полуденной жизнью. Я зашагала к остановке быстрым, деловым шагом — тем самым, который сразу выдаёт человека, у которого есть планы на сегодня. И тут, словно сама судьба решила дать мне крошечный аванс. Нужный автобус подъехал к остановке ровно в ту секунду, когда я ступила на бордюр. Я улыбнулась уголками губ — впервые за сегодня по-настоящему — и, подхватив сумку, шагнула в распахнутые двери. —————— И вот я уже на месте, стою около четырёхэтажного кирпичного здания. Оно смотрелось солидно, основательно, с той особенной архитектурной тяжёлой красотой советской эпохи, которая бывает у старых больниц. Я поднялась по ступеням первого входа и остановилась около металлической входной двери. Ручка была холодная даже сквозь утреннее тепло, массивная, с едва заметными следами времени. Я сделала глубокий вдох, насколько позволяли строгий костюм и волнение, стиснула ручку сумки покрепче и беззвучно прошептала себе: «Смелее, Лина. Ты справишься». Выдохнула. Собралась. И медленно, но решительно отворила дверь. Она открылась с лёгким, протяжным скрипом, впуская меня в прохладный полумрак холла. Шаг. И за спиной мягко, с глухим щелчком закрылась дверь, отделив меня от уличной суеты и солнца. Как только я переступила порог отделения, знакомый с детства коктейль ударил в ноздри — терпкий, стерильный, до дрожи родной. Запах лекарств, хлорки, спирта и бумажных карт. Странно, но я обожала этот запах. Всегда. С самого раннего детства, когда меня бесконечно водили по врачам, лечили ту самую хроническую болезнь, которая, к счастью, сейчас оставила меня в покое. Больницы были для меня не местом страха, а почти что вторым домом — с их коридорами, белыми халатами медработников и этим особенным, ни на что не похожим воздухом. Возможно поэтому мой выбор пал на медицину, потому что я видела в ней часть себя. Я прошла вглубь, и звук моих шагов тут же растворился в больничном гуле. Меня встретила привычная обстановка каждой больницы: пластиковые стулья вдоль стен — выцветшие до бледно-голубого, с продавленными сиденьями, хранящими форму тысяч тел. Таблички на дверях — белые, с чёрным шрифтом, у некоторых буквы уже стёрлись до неузнаваемости. Гудение работающих лифтов — где-то справа, за поворотом, они открывались с протяжным механическим вздохом, заглатывая очередную партию посетителей. А под самым потолком, в длинных металлических коробах, гудели галогенные лампы — их свет был резким, белым, почти хирургическим, и от него на кафельном полу ложились чёткие тени, как под микроскопом. Вокруг мелькали медработники. Они двигались с той особенной скоростью, которая бывает только в больницах, — не бегом, но с очевидной целью, будто каждый шаг был частью общего расписания. Врач в тёмно-синих штанах и белом халате прошёл мимо, держа в руках планшет, его глаза были устремлены в экран. Он ловко обогнул женщину с каталкой, даже не подняв головы. Санитарка в светло-зелёном костюме толкала перед собой стойку с аппаратом, похожим на старый телевизор, — шланги свешивались с крючков и покачивались в такт движению. Две молоденькие медсестры стояли около процедурного кабинета, одна из них что-то читала в журнале, вторая поправляла колпак на голове, и их голоса сливались в общую какофонию. Я остановилась у кресла рядом с кабинетом старшей медсестры. Оно стояло у самой стены, чуть в тени, потому что галогенная лампа светила прямо на дверь, оставляя этот угол в мягком полумраке. Я аккуратно присела на край, и пластик подо мной слегка прогнулся, издав короткий, знакомый скрип. Положила сумку на колени — она была тёплой от улицы, и этот маленький островок тепла казался сейчас единственным напоминанием о внешнем мире. Прошло минут десять, а затем из глубины коридора показалась она — старшая медсестра гинекологического отделения. Женщина средних лет, плотного телосложения, с особенной уверенной походкой. Её тёмно-русые волосы были аккуратно собраны в пышный пучок — ни одной выбившейся пряди. Она была одета в идеально выглаженный бордовый хирургический костюм. В правой руке она держала стопку бумаг, левой поправляла очки, которые то и дело съезжали на кончик носа. Заметив меня, моя будущая начальница на мгновение задержала взгляд, и на её губах заиграла деловая, но приветливая улыбка. Она коротко кивнула, давая понять, что видит меня. Я поднялась, поправляя пиджак, и сделала шаг навстречу. Женщина подошла к двери кабинета, открыла её и, обернувшись, спокойно произнесла: — Проходите. Я послушно шагнула внутрь. И в первую секунду замерла, впуская в себя атмосферу этой комнаты. Кабинет оказался именно таким, каким я его и представляла — уютным по-своему, но лаконичным. Здесь не было лишней роскоши, только рабочая необходимость и сдержанность. Вдоль стен выстроились шкафы, доверху забитые папками с документами — аккуратные корешки, подписанные ровным почерком, цвета различались в зависимости от годов. Казалось, что каждая папка знает своё место и никогда не нарушает границ. В центре комнаты возвышался массивный деревянный стол из тёмного дерева — благородный, слегка потёртый временем, хранящий историю многих решений и разговоров. И на нём — целое море бумаг. Папки с яркими закладками, распечатки, исписанные листы, несколько ручек и маркеров, разбросанных в творческом порядке. Рядом лежала стопка стационарных карт пациенток. На подоконнике я заметила несколько горшков с живыми петуниями. Они добавляли этому казённому помещению капельку жизни. А на отдельном столике ютились микроволновка и электрический чайник — верные спутники всех, кто проводит здесь дни напролёт. Рядом стояла чашка с остывшим кофе, и на её краю виднелся едва заметный след помады. Я сделала шаг глубже и невольно вдохнула — здесь пахло кофе и старыми документами, чернилами и чем-то ещё неуловимым. В этом кабинете чувствовалась важнейшая работа, но при этом он сохранял домашний уют. Старшая медсестра прошла за стол, мягко опустилась в своё кресло и жестом указала мне на стул напротив. Я послушно села, стараясь держать спину прямой. Она положила перед собой мои документы, поправила очки и взглянула на меня поверх стёкол — внимательно, но без излишней педантичности. — Ну что ж, Магдалина Владимировна, — начала она, заглядывая в папку с моими документами. — Меня зовут Санцева Елизавета Константиновна. Я — старшая медсестра гинекологического отделения. Рассказывайте, почему решили прийти именно к нам. Я на мгновение задумалась, подбирая слова, но ответ вырвался сам собой: — Я с самого студенчества хотела работать в гинекологии. Меня привлекает специфика и график. Мне кажется, это то, в чём я смогу быть полезна. Елизавета Константиновна молча кивнула, продолжая изучать мои документы сосредоточенным взглядом. Затем она взяла чистый лист А4, положила его передо мной и протянула шариковую ручку. — Пишите заявление на принятие на работу. Я взяла ручку и под её чёткую диктовку аккуратно заполнила заявление. Закончив, я протянула листок Елизавете Константиновне. Она взяла его, тщательно проверила каждую строчку, поправила что-то в своей папке и отложила в сторону с удовлетворённым видом. — Вам необходимо ещё получить справки об отсутствии судимости и об отсутствии административных наказаний за употребление наркотических средств, — деловито перечислила она. — Принесёте их позже, чтобы дополнить пакет документов. Я моргнула в знак понимания, слегка приподняв подбородок, мысленно записывая себе в память. В этот момент дверь кабинета отворилась, и в проёме показалась высокая, стройная блондинка средних лет в красном хирургическом костюме. Она вошла в кабинет уверенно, будто к себе домой, обменявшись приветствием с Елизаветой Константиновной, а затем повернулась ко мне. Я встала, приветствуя вошедшего человека. — Здравствуйте, — поздоровалась я. Женщина одарила меня открытой улыбкой и протянула руку для рукопожатия: — Меня зовут Корсакова Инга Сергеевна. Я являюсь заведующей гинекологическим отделением. А Вы, как я наслышана, Барсова Магдалина Владимировна? Пришли устраиваться на работу на третий этаж, в перевязочную? Я ответила утвердительно, пожимая её руку, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Приятно, что обо мне кто-то знает, помимо старшей медсестры. — Это хорошо, — сказала она, и в голосе её звучала искренняя, неподдельная радость. — Нам как раз нужны новые кадры. Она кивнула и легонько, почти по-матерински, похлопала меня по плечу, после чего обратилась к старшей медсестре с просьбой зайти к ней в кабинет позже. Когда дверь за Ингой Сергеевной закрылась, старшая медсестра обернулась ко мне: — Здесь не так сложно, как может на первый взгляд показаться. Не бойтесь ничего — вам будут помогать постовые медсёстры. У них большой опыт, они всё покажут и расскажут. Сейчас вам необходимо идти в отдел кадров, пройти процедуру оформления и медосмотр. Это займёт примерно неделю-две, не больше. Вы справитесь. — Спасибо вам большое! — поблагодарила я старшую медсестру. Елизавета Константиновна махнула рукой, улыбнувшись в ответ. Я поднялась, попрощалась и вышла из кабинета. Я шла к остановке, чувствуя, как внутри разрастается что-то большое, светлое, почти забытое. Надежда. Уверенность. Радость. Эти чувства покинули мою душу пару месяцев назад. И это было очень необычно испытывать их снова. Под впечатлением я хотела начать всё сегодня же, но оказалось, что у сотрудников отдела кадров сегодня сокращённый день. Слегка расстроившись, я пожала плечами. «Начну с понедельника», — подумала я, и эта мысль показалась мне правильной. Ведь у любого события всегда своё время. Я почти летела до остановки, чувствуя, как каблуки отбивают лёгкий, радостный ритм по асфальту. В голове уже крутился план: как я зайду домой, как улыбнусь, как скажу им — маме, папе, своей кошке Милке, даже Лизе — что меня взяли. Что всё оказалось не зря. Возможно, мы даже это отпразднуем за чашкой чая с маминым брусничным пирогом. Сегодня я сделала огромный шаг вперёд — он изменит всё и даст мне опыт на всю жизнь.