Запрограммировать программиста

— Ну, показывай, что у тебя там опять сломалось? — Макс уже по-хозяйски стягивает кроссовки за пятку и проходит вглубь квартиры, не дожидаясь Джорджа. Тот ещё немного шуршит курткой у него за спиной и вдруг признаётся: — Э… Ну вообще, я себе новый ноут купил, так что получается, что ничего… Ну там, может, винду настроить, антивирус, всякое такое, но это не срочно. — В смысле не срочно? А как ты собираешься работать без операционки, трудоголик? — озадачивается Ферстаппен. — Посылать имейлы голубиной почтой? Джордж хмурится и, едва задевая его плечом, проходит на кухню, забирая с собой пакет из ближайшего продуктового. — Ты есть-пить хочешь? — меняя тему, с едва слышимым сомнением спрашивает он. — Да нет, я же обедал недавно, — Макс, до этого всё так же стоявший в коридоре, наконец подходит к кухне и недоуменно разводит пожимает плечами: — Давай лучше покажи ноут-то, а то я тут стою как дебил. Джордж тут же закатывает глаза. — Что? — всё ещё не понимает Ферстаппен. — Так и хочется назвать меня словом пообиднее? Давай, но пошустрее, у меня в семь матч с друзьями. Рассел глубоко вздыхает и опускает пакет на пол рядом с холодильником — попозже разберёт, сейчас есть вещи поважнее. Он выдерживает ещё одну паузу и вдруг словно уменьшается в размере, вздыхает в этот раз немного обречённо. — Дебил и есть, — под нос шепчет себе он, а потом поднимает взгляд обратно на всё более сконфуженного Макса. — Я тебе что, идиот покупать новый ноутбук и не заставить мастеров там установить мне всё нужное для работы? И антивирус — у меня ещё старая лицензия работает, не так уж я и безнадёжен с техникой, как тебе кажется! — Тогда что тебе надо от меня? — чуть не щёлкая зубами, начинает раздражаться Ферстаппен. Они всё ещё неловко стоят в нескольких шагах друг от друга в полной тишине остальной квартиры, и абсурдности ситуации вторит только тихий шорох настенных часов. — Походить по магазинам? Ты что, маленький? — Да блять! — на такой ответ Макс моментально строит смешную удивлённую рожицу — надо же, заставить его материться… похоже, дело серьёзно. — Я тебя позвал к себе, чтобы время провести вместе, тупица! Тебе что, пока команду не пропишешь и «the end» — или что вы там в конце пишете — не добавишь, ты вообще не понимаешь? Часы снова берут соло, потому что Джордж резко заканчивает свою тираду, складывая руки в защитно-оскорблённую позу, а его гость стоит, выпрямив спину и хлопая своими по-блядски длинными ресницами, и обрабатывает входные данные. — А. — А? А? — чуть не воет, кривя губы, Рассел, но его вовремя останавливают. — Да погоди ты, тихо, всё, понял я. Макс делает три широких шага, так что Джордж даже пятится, пока не усаживается на удобно попавшийся барный стул. Теперь его очередь открывать рот в изумлении, потому что Ферстаппен и вправду, кажется, что-то понял — теперь чуть выше ростом, он кладёт руки на чужие зажатые плечи и слегка надавливает, чтобы обозначить своё присутствие. Устраиваясь между слегка разведённых бёдер Рассела, он уточняет: — Напомни, что мы купили? Джордж сглатывает на слове «мы» и не сразу отвечает на вопрос. — Эм, курицу? Фасоль? Лук? — Ты сомневаешься? — хмыкает он, но тут же снова смягчает тон и расслабляется. — Ты хочешь вместе приготовить или мне самому сделать? — У тебя разве не этот, с друзьями?.. — неожиданно тихо уточняет Рассел, немного откидываясь назад, всё ещё под впечатлением от такого развития событий. — Они у меня каждый день почти, один разок можно и пропустить, — Макс склоняет голову вбок, словно внимательный ретривер, всё ещё ожидая ответа. — Давай… давай ты, тогда уж. Ферстаппен кивает, едва не говоря «сэр, да, сэр», взлохмачивает всё ещё послушно уложенные кудри Джорджа и тут же принимается за дело. Организовав себе кружку нежно пахнущего кофе, Рассел усаживается так, чтобы и видно всё было, и процессу не мешать, и начинает вспоминать, когда они так в последний раз делали. Эти пару недель выдались не самые лёгкие — в школе намечался день открытых дверей, к которому все в мыле готовились сильно заранее, а до того просто как-то не получалось увидеться за пределами работы, и Джордж просто искренне истосковался. Это признание самому себе — что он скучал — посылает волну еле заметной слабости в теле. Они не встречаются — упаси господь, какой идиот вообще согласится встречаться с этим неловким тугодумом, — но иногда так и хочется назвать их периодические сытные ужины вместе с таким же периодическим окончанием дня в спальне (больше всего Джорджу нравится засыпать и просыпаться в его неожиданно мягких, согревающих объятиях, и только попробуйте его осудить)… чем-то. Они точно не друзья, так что совсем непонятно, в какую категорию их относить. Для Рассела, привыкшего методично разделять всё на чёткие столбики и строчки, это одновременно и личная трагедия, и долгожданная свобода. В прошлый раз они почему-то поссорились по какой-то досадной мелочи — её сейчас не вспомнит даже Джордж, что уж говорить о Максе. В этот раз не хотелось повторения, в этот раз за окном шебуршал по асфальту невесомый дождик, навевая мысли об уюте. — Ты помнишь, почему мы в прошлый раз поругались? — Нет. — Хм, — прислушавшись к звуку царапающего доску ножа, Джордж продолжает: — Ты обижаешься на меня? — Я никогда не обижаюсь на тебя, Джордж, — Ферстаппен уверенно открывает верхний шкафчик, выуживает оттуда соль и уточняет: — Я иногда на тебя злюсь, но обижаться я не умею. — Хм… — снова тянет Рассел и делает глоток подостывшего кофе. Когда нож ныряет в посудомойку, а на мультиварке протяжно пищит нужная программа, Макс разворачивается, вытирая руки, и Джордж тут же решает воспользоваться возможностью и соскальзывает со стула, подходя ближе. Его согретые кружкой ладони заползают под край очередной абсолютно кошмарной футболки Ферстаппена, касаясь голой, едва влажной кожи. Макс чуть вздрагивает, словно не ожидает прикосновения, и, выдрессированный, тут же обнажает Джорджу свою шею. И Джордж очень её любит — чувствительная, мягкая, прикусывать её острыми резцами — одно удовольствие. Макс не пользуется парфюмом, считает это бесполезной тратой денег и времени — и если обычно Рассел бы с ним поспорил, то прямо сейчас он вдыхает ничем не скрытый родной запах его кожи и благодарит Ферстаппена за отсутствие там чего-либо ещё. Тепло и тонкий-тонкий запах человека — этого человека — почти всегда вызывают у Джорджа пару слезинок от того, насколько это приятно, и сегодня не исключение. Он на пробу кусает посильнее и тут же зализывает, будто кот, чуть покрасневшую кожу, пальцами продолжая цепляться за холодную бляшку ремня на чужих джинсах, и Макс резко выдыхает. Он ещё немного позволяет Джорджу побуянить, но потом оттягивает его за чуть жёсткие от лака волосы — кажется, ему приносит почти злодейское удовольствие растрёпывать чудесную укладку — и требовательно тянет за воротник тёмно-серого шерстяного бадлона, беззвучно прося избавиться от этого недоразумения. Они оба постоянно голодны до касаний, и оба не стремятся этот голод проявлять на публике. Так что каждый раз, когда им выпадает возможность касаться голой кожи — они ей пользуются без зазрения совести. Прохладный, едва заметный сквознячок скользит по пояснице Джорджа, пока он стягивает с себя кофту под звуки расстёгивающегося ремня. Никто из них не готов к чему-то большему на сегодня — даже если хочется, день на работе и правда утомил обоих, так что они просто сплетаются в единое нечто, распластывая ладони по мускулистым спинам и зарывая носы в шеи. Трогать, касаться, кожа к коже, молекула к молекуле — хочется глубже, но залезть под мышцы невозможно — так что они просто продолжают поглаживать и легонько царапать то там, то сям, куда руки дотягиваются, пока у Макса не затекают ноги. Проходит минут пятнадцать, прежде чем он начинает бубнеть: — Пойдём ляжем, а? А то ещё немного и у меня отсохнут ноги. Но только ноги, не поживай, то, что между ними, останется, — тут же не забывает уточнить он. — Напрашиваешься на щелбан, — предупреждает Рассел тем же прохладным тоном, каким уведомляет пятиклашек, что пора останавливать свои шумные шалости, но от Макса всё-таки отлипает. Кое-как они доплетаются до незаправленной кровати — матрас и ортопедические подушки в этой квартире Ферстаппен, по ощущениям, ценит сильно больше самого Джорджа, — снимают остатки уличной одежды и заползают под нежное покрывало, снова сплетаясь руками и ногами. Никто из них не говорит ни слова, у них нет этого в привычке — сколько бы раз Джордж ни порывался, он тут же себя одёргивал. Что он будет делать, если Макс засмеёт его за попытку поговорить о чём-то, что касается чувств или, — он снова сглатывает, — того, что между ними? А может он, что хуже, просто закроется в себе и откажется вовсе с Джорджем разговаривать и видеться? Нет, оно того не стоило. Лучше знакомая нестабильность, чем незнакомая, пугающая и негарантированная стабильность. Просыпается он примерно через полчаса и — к своему ужасу — от того, что Ферстаппен ледяной рукой тянет его за лодыжку с кровати. — Не спим, принцесса, там твоя курица доготовилась, иди поешь, чистить зубки, переодеваться в пижамку — хотя нет, пижамку сегодня не надевай, я передумал — и только потом спать. Давай, давай, цигель, цигель, ай-люлю. Джордж чуть не подскакивает, чтобы выкинуть назойливую скотину в окно, но тот успевает сбежать на кухню и даже, как Рассел обнаруживает по прибытии, соорудить что-то вроде сервировки ужина — насколько ему позволяет его полное отсутствие чувства прекрасного. Ну, намерение тоже можно засчитать, наверное. А курица и правда вышла вкусной — выучил-таки дозировку соли и специй, которые кладёт обычно сам Джордж, зараза такая. Приходится брать добавку под чужим беззлобно-насмешливым взглядом.