14.06.26

Гудок. Второй. Третий. Протяжный звук звенел в ушах, как тревожная сирена. Звонок сбросился через две минуты тщетных попыток. Шарль сжал зубы и тут же позвонил снова. Ещё один гудок.   – Алло? – вдруг раздалось на другом конце. Шарль сглотнул вязкую слюну. Ком в горле, неожиданно тугой, позволил ему лишь приглушённо кашлянуть.   – Алло? – переспросили в телефоне, – это кто? – Даниель? – уточнил Шарль, будто до этого не проверил номер уже три сотни раз. – Может быть? – скептично отозвался голос, – кто спрашивает? – Даниель, это я, – секундная пауза. – это Шарль. Новая пауза затянулась. Шарль даже отнял телефон от уха, чтобы убедиться, что звонок всё ещё не сброшен.   – Шарль, – всё-таки зашуршал телефон, – привет, бейби, как твои дела? – голос на той стороне подобрел и смягчился на несколько оттенков, нейтрально-внимательный, словно его владелец не до конца понимал, в каком настроении Шарль, но знал одно – так просто он бы не позвонил. Он был прав. Они не разговаривали уже пару лет – будто бы не было поводов, убеждал себя Шарль, после того, как Даниель завершил свою карьеру и жизнь больше не сталкивала их в паддоке. Но даже до этого они не стремились пересекаться так уж часто – слишком многое их связывало. В их случае это было скорее проблемой, чем преимуществом.   – Даниель, – вновь спросил Шарль, полушёпотом, – ты занят? У тебя есть минут десять? – Конечно, Шарль, что случилось? Ты в порядке? Глаза защипало прежде, чем Шарль смог произнести хоть слово.   – Даниель, – горло едва повиновалось, язык ворочался с трудом, – я так скучаю, Даниель. Всхлипы сами вырвались из лёгких, уродливыми, полузадушенными пузырями пробиваясь через оболочку невозмутимости, с которой Шарль срастался всё больше и больше в последние годы. Он ещё не отчаялся настолько, чтобы позволить себе расслабиться окончательно, чтобы зареветь в полный голос, воя, как в восемь лет, когда разбилась его любимая кружка, подаренная папой, но горячие слёзы лились по щекам, скатываясь по короткой щетине и оставаясь солёным следом на искусанных губах. Даниель не отвечал, терпеливо дожидаясь чего-нибудь внятного, но и не бросал трубку, так что Шарль, самую малость успокоившись – достаточно, чтобы руки не тряслись слишком сильно – включил громкую связь, откладывая телефон на кровать, спиной к которой он и сидел. Нос неприятно тёк, смешиваясь с остатками пота после жаркой гонки. Пришлось тянуться за салфетками, стоявшими на тумбочке. Когда звуки рыданий немного стихли, Даниель мягко спросил: – Можно мне спросить, что случилось, радость моя? – ласковое прозвище чиркнуло по ушам, и помехи динамика лишь подчеркнули громадное расстояние между ними.   – Я, – ещё всхлип, – я сошёл за три круга до финиша. – Да? – Даниель едва не промурчал. Это не могло быть правдой, но Шарль почти физически почувствовал тепло чужих ладоней на своих, мокрых. – Это тебя расстроило, бейби? – Мгм, – лишняя секунда на подумать, собрать мысли в кучу, – наверное, это меня добило. Последняя, – шмыг, – капля. Несколько секунд Даниель ничего не говорил. – Мне жаль, пирожочек, – наконец произнёс он потяжелевшим, но всё ещё очень ласковым голосом. Как бы Шарль ни презирал в свою сторону жалость, от Даниеля эти слова звучали искренне. Кому, как не ему, знать? – Расскажешь мне больше?   – Я… – снова пауза. Откуда вообще стоит начать? – Просто говори, хорошо? Я никуда не спешу. Слёзы снова собрались в уголках глаз. Шарль рваным вздохом втянул воздух через нос, но мысль сформулировал: – Я даже не знаю, откуда именно начать, всё так… запутанно. Я просто… устал? Ещё даже не середина сезона, всё вроде бы идёт… нормально? Но я почему-то так вымотан. Последние гонки у меня сплошные проблемы. Я даже не доехал Монако. Монако, Даниель! Шарль знал, прекрасно знал, как сам Даниель выгрызал своё Монако, сколько нервов сожглось в то время и сколько седых волос вылезло, и знал, что Даниель отлично чувствовал, каково было Шарлю.   – Домашняя гонка… Мне страшно, вдруг я больше никогда её не выиграю? Вдруг я больше вообще не выиграю? Я постоянно борюсь с командой, с машиной, с собой, со своими слабостями, когда мне вообще бороться на трассе? И этот… – он замолчал, не зная, как подступиться к самой больной теме. Самой новой. – Не стесняйся в выражениях, радость, – подбодрил его Даниель. – Я никому не скажу.   – Я не хочу никого обзывать, – выдохнул Шарль, – правда, не хочу, но мне так сложно. Я положил столько сил и столько драгоценного времени на благо команды, чтобы по итогу оказаться номером два, потому у него просто больше чемпионств, – сказать «у него они есть, в отличие от меня» он себе не позволял даже в мыслях. Пока он продолжал садиться за руль, трепетный огонёк в груди, зажёгшийся однажды на маленьком картинговом треке под чётким руководством его отца, не погасал. Шарль не мог себе позволить его потерять – он бы потерял смысл жизни. Даниель молчал. Он вообще много молчал, и разговор наверняка занимал уже сильно больше тех десяти минут, о которых Шарль изначально просил. – Это… сложно. Я знаю, что сложно, Шарль, бейби, я… – снова пауза. – Я так хочу тебя обнять, – едва слышно продолжил он, – ты мне поверишь, если я скажу, что всё будет в порядке?   – М, – Шарль не нашёл в себе сил ответить даже «да» прежде чем комок в горле снова разлился глухими всхлипами. – Даниель, – прохрипел он, – ты не врёшь? – Не вру. Честно-честно, всё будет в порядке. Ведь ты, – Шарль уже начал хмуриться, ожидая привычного «сильный, талантливый и умный», но получил совсем иное: – Это ты, Шарль. Я, – смешок, подозрительно тряский, коротко прервал речь даниеля, – я даже не знаю, какие слова подобрать, если честно, но я тобой так восхищаюсь, ты бы знал, как сильно. – Да ну тебя, – устало отмахнулся Шарль, не до конца убеждённый, – куда мне до тебя, Даниель. Это тебя все любят, я это просто… я. – Тебя тоже все любят, а если не любят, то они идиоты. Значит, у них нет ни глаз, ни души. Я, – он немного притих, – тоже тебя люблю, Шарль, ты знаешь. Твоя семья тебя любит. Уверен, мама, Лоренцо, Артур и Алекс тебя любят. Не дожидаясь следующих слов, Шарль снова заплакал. Развалился на горошинки слёз, смялся лепестком цветка под тяжёлой подошвой. Он чувствовал, куда всё идёт, и, как бы ни хотел, не смог сдержать тонкого, грудного скуления. Звуки, которых он обычно стеснялся, рвались из груди против его воли, прилипая к размазанным слезам, отскакивая от мелко дрожащих зубов.   – Твой папа тоже тебя любит и так тобой гордится просто потому, что ты – это ты, бейби, – осторожно продолжил Даниель. Его собственный голос дрожал, и Шарль абсолютно не понимал, как он ещё продолжал произносить осознанные слова вместо нечленораздельного, булькающего плача. Даниель взял паузу, как и много раз до этого. В его голосе была слышна улыбка, широкая, как просторы жаркой Австралии, и яркая – ярче, чем алый красный Феррари.   – Жюль тоже… тоже тебя любит. – не любил, любит. – Мы… все тобой гордимся. Не сдавайся раньше времени, не опускай руки, ладно? Всё обязательно будет в порядке. Я… я, может, не попал под милость Фортуны в этой жизни, но я точно отдал часть своей удачи тебе. Я бы отдал и больше, если бы у меня осталось хоть что-нибудь. С каждым новым предложением голос Даниеля звучал всё тише, всё дальше – или Шарлю просто казалось? – и одновременно так близко, как не было все эти последние годы. Шарль трясся, едва заметно качаясь из стороны в сторону, лишь бы не разойтись по швам от всепоглощающей горечи. Горечи обиды на команду, горечи утраты, горечи грусти, что он не мог прямо сейчас оказаться в мягких, нежных объятиях Даниеля. Он даже не знал, где Даниель сейчас вообще находится и сколько у него времени – может, Шарль разбудил его своим звонком или отвлёк от чего-то важного?   – Я тоже скучаю, пирожочек. Много по кому, но в том числе по тебе. Спасибо, что позвонил, – улыбается-улыбается-улыбается, подумал Шарль, и как только у него сил хватает. – Прости, что я не могу тебе ничем помочь, я бы так хотел. – Ты, – ещё невыплаканные слёзы липли к глотке, но Шарль всё равно пробормотал сквозь пелену на глазах, смотрящих в никуда: – Ты и так помог, спасибо. Этого достаточно. Думаю, мне это и было нужно. Это, наверное, так странно, да? У меня есть жена, я мог бы позвонить маме, но… Спасибо. – Тебе не за что меня благодарить, я всегда рад тебя слышать, понял? Звони в любое время, я очень постараюсь тебе ответить. Улыбка, скорее похожая на гримасу, но теперь хотя бы не слишком болезненная, скривила губы Шарля. Дыхание продолжало быть поверхностным, рваным, и сердце периодически спотыкалось, билось о рёбра, отдаваясь в больной голове.   – Как твои-то дела? – вместо очередного спасибо спросил Шарль. – Я, – неуверенно повторил Даниель, – я в порядке, бейби. Всё хорошо. Шарль вздохнул. Что ж, слишком много правды этому разговору бы, наверное, повредило.   – Хорошо, я рад за тебя, – он сделал вид, что верит. – Я бы тоже хотел увидеться… Ты не хочешь приехать как-нибудь в паддок? Даниель рассмеялся, но смех его был густым, тяжёлым.   – Нет, пирожочек, не хочу. Но ты можешь как-нибудь приехать ко мне. Лас-Вегас нас ждёт, а, детка? Первый раз мы вряд ли переплюнем, но я всё равно смогу тебе устроить весёлое времечко. Мы с тобой ещё так много не попробовали. – Может быть, я подумаю. Мне теперь сложнее просто заявиться куда-то, знаешь. Слишком много людей узнают моё лицо. Даниель промычал в ответ. Они ещё немного посидели в тёмной тишине. Шарль трясся всё меньше и меньше, и в конце концов остался лишь холод – глубокий, идущий изнутри, пронизывающий кости, и тысячетонная усталость.   – Как ты сейчас? – наконец спросил Даниель. – Я… Лучше. Голова болит и хочу спать, но я лучше. – Это хорошо, – Даниель вновь начал мурчать, словно заботливая мама-кошка, пытающаяся успокоить испугавшегося котёнка. – Иди в душ, тебе полегчает, а потом прыгай под одеялко и отдыхай. Постарайся заснуть, хорошо? Мы можем завтра ещё поболтать, если захочешь, просто звони в любое время. Шарль, будто по указке, моментально почувствовал всю тяжесть прошедшего дня – или скорее, прошедших двух недель, свою грязную одежду, запачканную неудачей и злостью, липкую от пота и слёз кожу. Он угукнул.   – Спокойной ночи, Даниель. Ну или доброе утро, я не знаю, где ты сейчас. – Ночи-ночи, пирожочек. Хорошего тебе отдыха, м? До завтра. – До завтра, Даниель. Телефон пиликнул звуком завершённого вызова. И если «завтра» затянулось на несколько месяцев, об этом не узнает никто, кроме них двоих.