Прогульщик

“Ливерпуль. Пять дней”, — повторил про себя Марк. — Я не разрешаю тебе ехать. — Ха, дак я ж и не спрашиваю. Просто предупреждаю. — Я не разрешаю независимо от того, спрашиваешь ты или предупреждаешь. В любом случае. — Пф-ф! Не разрешил один такой, — смеется Брейден. — Я этот концерт ни за что не пропущу. Ребята аж из Америки прилетают, когда еще такое будет! — Я сказал по этому поводу всё, что считал нужным, Брейден Гилфорд, — Марк не выказывает ни гнева, ни раздражения. Словно вместо слов Фехтовальщика услышал какие-то другие. — На сегодня мы закончили. У Брейдена слишком хорошее настроение, чтобы ругаться. — Ну давай, я отработаю потом, — предлагает он. — Дополнительно позанимаюсь. — Ты же спортсмен, Гилфорд. Давно уже должен знать, что это так не работает. Так же, как невозможно выспаться или наесться впрок. Сбил систему — получаешь провал. Дополнительные занятия сверх рассчитанного — с высокой вероятностью перетренировка — снова провал. Я объяснял тебе, ты сказал, что понял. — Ну-у... Тогда там найду время. Давай что-нибудь придумаем, Стоун. Марк оценивает шансы. Они невелики. Но попытка Брейдена конструктивно решить ситуацию вызывает желание сделать ответный шаг. — Допустим, ты не спишь и пьешь только в ночь концерта, — после паузы говорит Стоун. — Находишь возможности для тренировок в пути — упражнения я тебе давал. И только попробуй по возвращению завалить мне тест, Брейден. — Да ладно тебе, Стоун, не будь занудой! — Брейден просто сияет, Марк давно не видел его таким довольным. — Всё сделаю. Надо же иногда и повеселиться! — Сделаешь — никаких вопросов. Увижу другое... — Марк глядит на него в упор спокойным, неподвижным взглядом и не договаривает. — Да знаю я, знаю... — Брейден смеется. — Ничего нового. — Может быть и так. Но лучше не проверять. — А то поехали с нами? — от избытка довольства жизнью Брейдену хочется осчастливить даже Стоуна. Впрочем, он заранее уверен, что тот откажется. — Вряд ли тогда тебе понравится эта поездка, — Стоун слегка улыбается. Настроение Брейдена заразительно. Но взгляд Марка остается цепким. — Может быть, это действительно оптимальный вариант. Однако у меня дела в городе. На прощание он добавил, что будет удивлен, как редко когда в жизни, если Брейдену удастся выполнить этот план. Но нельзя отрицать, что шанс все-таки есть. *** — Ты опоздал, — Марк стоит перед Брейденом, не пропуская его дальше. Гилфорд ввалился к нему почти на три часа позже, чем договаривались — помятый, растрепанный, небритый, но нимало не смущенный и даже более шумный, чем обычно. — Так это… Поезда не ходили! Железнодорожники бастуют. В этом, как его, в Шеффилде, — Брейден громко и размашисто закрывает дверь. — На попутках пришлось добираться! — В новостях не говорили о забастовке, — Стоун переплетает руки, похлопывает пальцами по плечу. — Ну ясное дело! Нарочно замалчивают... У них же всё куплено! — А сдается мне, что ты попросту врешь… — Марк не отводит изучающего взгляда. — Я вру?! Да я вот только что с грузовика этого! Еле домой забежать успел! — возмущение Гилфорда выглядит искренним. Марк усмехается. — Ты пил не только в день концерта, — продолжает он. — Потому и опоздал на поезд. Так? — Ну… — неопределенно откликается Гилфорд. …По дороге туда Брейден действительно не поддержал компанию, которая начала набирать обороты с самого старта — и не сбавляла их, пока оставались еще хоть какие-то деньги. Он отказывался демонстративно, с вызовом, даже получая удовольствие оттого, что приятелей это бесило. Но в день концерта — это уже другой разговор. Тут Стоун сам разрешил. А потом… Потом уже не было дней. Были отдельные моменты. Вспышки. Они стояли впятером, положив друг другу руки на плечи — он сам, двое старых дружбанов и еще двое, которых он видел впервые, — подпевали группе и раскачивались в такт. И вокруг пели тоже. Живой звук — это что-то, никакая пластинка не сравнится, конечно. А потом, уже под утро, шатались по улицам, и неожиданно хлынул ливень, да такой, что волосы мгновенно промокли и прилипли к голове, а они хохотали и пускали бутылку по кругу, и каждый глоток этой дрянной кислятины был как волшебный эликсир жизни, согревал и веселил сердце, и отражения фонарей так празднично сияли на мокрой брусчатке набережной… — Не вздумай мне соврать. Я увижу. Да, собственно говоря, я уже вижу. — Да чё там ваще… — упрямо бурчит Брейден. — Сколько раз ты занимался? Гилфорд вскидывается: — Я занимался! — Сколько. Раз. — Ну чего ты сразу это… — уже сдаваясь, говорит Брейден. И после короткой паузы продолжает: — Ну в первый день занимался, да... В этот момент Стоуну страстно хочется взять и припечатать его чем-нибудь раскаленным. Желательно, с надписью: "Я обещал". И держать второй рукой при этом, чтобы чувствовать, как Гилфорд рванется. Марк скользит взглядом по его фигуре сверху вниз. Затем поднимает глаза. — Я отпустил тебя потому, что ты обещал мне определенные вещи. Но обещания ты не сдержал. И теперь я хочу услышать, как ты просишь за это прощения, Брейден. — Ну, давай, заставь меня, попробуй, — Брейден берется за язычок молнии, но не спешит её расстегнуть. Он ещё не понял, что Стоун имеет в виду — Я не намерен тебя заставлять, — Стоун медленно качает головой, садится на свой высокий табурет, ставит одну ногу на перекладину, опирается локтем о приподнятое колено, смотрит в упор. — Мне надо, чтобы ты заставил себя сам. Именно в этом наша конечная цель, если ты забыл. Я хочу, чтобы ты попросил прощения. Сейчас. Прощения и наказания. — Чего-о? Да ты совсем рехнулся!.. — Брейден даже смеется, настолько это бредово звучит. — Кем ты себя возомнил?! — На данном этапе я — твой тренер по дисциплине, — Марк смотрит на него выжидающе. — И не подумаю ничего просить! Обойдешься. — Значит, приходи, когда надумаешь. — В каком смысле? — Что тебе непонятно? — Я никогда не надумаю. Чтобы я еще сам просил? Не дождешься! Стоун слегка пожимает плечами. — Жаль. У нас стало получаться. — Ты меня выгоняешь? Из-за того, что я не собираюсь перед тобой унижаться? — Просишь прощения — мы продолжаем, тут же, немедленно. Ты и так потерял немало драгоценного времени, Гилфорд. В той ситуации ты свой выбор сделал. Поэтому если нет — нет. Потому что это важно — какой выбор ты сделаешь сейчас. Или ты поймешь, или дальнейшее не имеет смысла. — Я уже сказал — нет, — резко отзывается Брейден. — Хочешь с меня шкуру спустить — валяй, твое право. Издеваться надо мной ты не будешь. Собачку себе заведи и ее дрессируй. — Собачке не нужно выиграть чемпионат. А ты вроде бы хотел, Брейден. И мне надо, чтобы ты вспомнил об этом. И помнил не только некоторое время после порки. Но и во время. И до. И — главное — вместо. Но это я забегаю вперед. Пока — я сказал, что ты должен сделать, и объяснил почему. Дальше — твоя работа. Я не могу фехтовать за тебя. Так же не могу и понимать за тебя. Тебе придется самому. — Я и не забывал. И я выиграю. Если понадобится — и без тебя. И без твоих вонючих нравоучений, Стоун. — Буду рад. Но удивлен. Спортсмен, который не забывает, что хочет выиграть, но забывает тренироваться — это не спортсмен, Гилфорд. А зевака с кружкой пива. Который говорит: да я б тоже так мог, если б оторвал свою задницу от лавки. Но хватит. Мне мое время дорого. Уже уходишь? — Вот не надо мне тут это... Ты просто хочешь, чтоб я у тебя в ногах повалялся. Думаешь, я не вижу? — О. Валяться в ногах — такого я не требую. Почему-то до сих пор, — Марк вздергивает брови. Но взгляд его холоден, и на лице ни тени улыбки. — Достаточно будет слов. — Сейчас ты их услышишь, — Брейден расправляет плечи, приосанивается, даже чуть-чуть откашливается, словно собрался петь или произносить речь. — Иди ты нахрен, Стоун. Марк кивает, на лице его проступает скука. — Вернуться будет очень трудно, Брейден. До свидания. *** Марк смотрит на календарь. Этот день обведен аккуратным кружком — городской турнир, один из промежуточных этапов их с Гилфордом плана. Сегодня он ждет гостя. Но Гилфорд, обманув его ожидания, появляется лишь на следующий день, ближе к вечеру. Со своей всегдашней сумкой через плечо. Необыкновенно притихший. Коротко звонит в дверь. Даже ноги вытирает о коврик. Стоун открывает, молча разглядывает его, не отпуская ручку двери, несколько долгих секунд. Затем отступает — Брейдену остается место ровно на то, чтобы сделать шаг внутрь. Только один — дальше Стоун. Стоит, молчит, смотрит. — Это я, — говорит Брейден. Перешагивает через порог, аккуратно прикрывает дверь. Стоит, засунув руки в карманы. Марк отмечает для себя эти детали, но на его лице ничего не прочитать. Взгляд Брейдена перемещается по просторному холлу с предмета на предмет, прежде чем остановиться на Стоуне. — Ну... вот… — произносит Брейден. Пауза. Он разглядывает что-то за плечом Стоуна. — Ну, ты слышал, конечно, — он кривовато улыбается. — Четвертое место. Стоун кивает: — Оставь предисловия. Мы оба знаем, как ты продул, кому и почему. К делу, Брейден. — Я думал, я справлюсь, — говорит Брейден. — По накатанной... Но я не вытянул. Он переводит дыхание. — Я хочу опять, — выпаливает он после паузы. — Как раньше. Если возьмешь. — Ты знаешь, что для этого нужно сделать, — всё это время Марк не отводит от него глаз — собирает свою дань. Брейден разглядывает свои ботинки, потом поднимает голову. Смотрит Стоуну в глаза. — Ну... я был не прав, да. Стоун сейчас похож больше не на человека, застывшего как статуя, а на статую, которая вдруг обратила свои каменные глаза из мира мифов на тот, который ее окружает. Брейден снова изучает что-то на стене прихожей. Марк дышит медленно — чутко, с наслаждением втягивает воздух. Пропускает через себя запах протестующего покаяния. — Ладно, — раздраженно и зло говорит Брейден. — Я сожалею. Я был неправ, я обещал и не выполнил, это скверно, да, теперь я сожалею. Это правда. Стоун еле заметно кивает. Выжидательно приподнимает брови. Брейден так же выжидательно смотрит на Стоуна. Пожимает плечами, не вынимая руки из карманов. — Это не всё, что я хочу от тебя услышать. Брейден шумно выдыхает. — Нет. Этого я говорить не стану. — Тогда попытка не засчитывается. У тебя и здесь четвертое место, Гилфорд. В шаге от пьедестала. Брейден дергается, как от укола. Потом расслабляется, откидывается назад, прижимаясь спиной и затылком к закрытой двери. — Значит, ты всё врал, — его голос звучит неожиданно спокойно. — Все твои красивые слова. Что тебе это важно, что для тебя это тоже будет победа... Тебе важнее, чтобы я перед тобой сейчас поунижался. Я не буду, нет. — Всё проще, — Марк говорит медленно, роняя слова, как свинцовые шарики, которые падают и остаются лежать неподвижно. — Я требовал просьбу о прощении и наказании, в связке, как законченную атаку. Но первое услышал, второе нет, балл не засчитан, — он прикрывает глаза. Затем распахивает их и говорит со сдержанным гневом. — А унижение, Брейден, — это когда ты забываешь, что для тебя самого важно: победа в чемпионате Европы или накачаться спиртным здесь и сейчас. Или — еще хуже — помнишь об этом, но не можешь с собой справиться. Вот это так очевидно унизительно, что мне странно, как ты этого не видишь, — останавливает себя и заканчивает равнодушно. — Впрочем, раз ты выбираешь "нет", то и говорить не о чем. — В связке, — передразнивает Брейден, усмехаясь. — Да называй как хочешь. Сути дела это не меняет. Несколько секунд оба молчат. — Был один типок... давно... — Брейден говорит задумчиво, вспоминая, — тоже любил всякие такие штучки. Но он меня не заставил. Ни разу. Хотя я был еще пацан. И ты не заставишь. — Я не буду заставлять. Ты либо делаешь это сам, либо нет. Таковы условия твоего возвращения. И — чтобы ты знал, о чем будешь просить — я буду пороть тебя за каждый день, когда ты пропустил тренировку. Подряд. Сначала работа, затем порка. Четыре дня. Верно? Один раз ты все-таки удосужился позаниматься. Брейден моргает. Потом еще раз пожимает плечами, давая понять, что не впечатлен. — Ты, может, правда, не понимаешь, — говорит он, немного подумав. — Ты, наверное, считаешь, что это так, просто — сказал, отряхнулся и забыл, побежал дальше. Если бы я это сказал — это бы уже был не я. Другой кто-то. И это невозможно забыть. И после этого уже ничего не надо. Никаких мест, никакого “золота”. И вообще ничего. — Нет. Я не считаю, что это просто. И именно поэтому требую. Тот ты, который есть, — не справляешься. Но и кто-то другой нам не нужен. Это должен быть ты-умеющий-брать-свой-бессмысленный-бунт-под-контроль. И направлять усилия туда, куда тебе нужно. А не куда тебя несет. Брейден резко выдыхает. Он чувствует, что его терпение на исходе. — Ты требуешь, чтобы я своими руками себе хребет переломал. Вот чего ты требуешь. Я этого делать не стану. А если бы и сделал, толку от меня после этого уже не было бы никакого. Ни для кого. — Объясни мне тогда, Брейден. Ты слышал мои требования? Настолько неприемлемые для тебя, как ты утверждаешь сейчас. Почему тогда пришел? В надежде на то, что я забуду половину? Что сойдет и так? — у Марка внутри переливается холодное ртутное бешенство. — Надеялся, что ты человек, — после паузы отвечает Брейден. — Где-то там... в глубине. — И просчитался, Брейден. Поэтому ломай себя сейчас. Сам. Или уходи. — Нет. Брейден разворачивается, берется за ручку двери. Но не открывает, медлит. — Я буду работать дальше, — говорит он вполголоса, не глядя на Стоуна. — С Кристофом. Попытаюсь. Не думаю, что у меня получится. Тогда я верил, что смогу, а теперь нет. Но я еще побарахтаюсь. Марк делает несколько медленных вдохов и выдохов. Потом отвечает ему, и голос его звучит мягче: — Скажу тебе одно: ты совершенно точно это можешь. И сделаешь — если всерьез возьмешься. Иди. — Это в теории, — усмехается Брейден и выходит за порог. Закрывает дверь без стука. Марк некоторое время сидит неподвижно, плотно сжав зубы, взгляд его устремлен в себя. Затем он встает, подходит к двери и открывает ее. Брейден там. Он отошел на несколько шагов и стоит спиной к Стоуну, руки в карманах. Соображает, куда двинуть теперь. А оно чего-то туго соображается. Стоун некоторое время смотрит на него. Потом произносит коротко: — Заходи. Брейден оборачивается, глядит через плечо. Помедлив, возвращается, встает в проеме, облокотившись на притолоку. — Тебя другой проем заждался. Или ты хочешь огрести прямо здесь? Я планировал заняться этим после тренировки, — Марк стоит по ту сторону порога, боком, оставляя возможность пройти. — Заходишь или нет? Брейден молча шагает внутрь. — Переодевайся, разминайся. Сегодня, завтра, послезавтра и в субботу — работаешь здесь. Работаешь — и рассчитываешься за прогулы. И если мне не понравится то, что я увижу в последний день, я добавлю пятый. Как понял? — А что там было про перетренировку? Про нельзя отзаниматься впрок? При таком режиме в последний день я вообще дохлый буду. — Да, дружок. И вот именно в таком состоянии я хочу, чтобы ты выложился на максимум. Не ради роста каких-то показателей — роста не будет, будет тот самый провал, начало которому уже положено... А на фоне того, чем я буду заканчивать с тобой каждую тренировку, — так просто без всякого сомнения, — Марк улыбается улыбкой светского людоеда. — Но ради того самого понимания. Не так, так этак, но опыт преодоления тебе придется получить. — Во-первых, никакой я тебе не дружок, — Брейден с шумом роняет на пол свою сумку и рывком раздергивает молнию на куртке. — Во-вторых, можешь мне не заливать. Я-то знаю, ради чего ты это будешь делать. На самом деле. Брейден сбрасывает куртку и вешает ее на крючок в прихожей. Стоун улыбается так, что сверкают зубы: — О, одно другому не мешает. И никогда не мешало. *** Подводя итоги тренировки, Марк недовольно покачал головой: — Гилфорд. Почему же ты не хочешь думать. Где твое тактическое мышление? — Ну хватит, Стоун, а? — устало отзывается Брейден, вытирая подолом майки потное лицо и волосы. — Не хватит. Скажи мне сейчас, что ты сегодня сделал не так. — Не знаю. Объясни сам, раз ты такой умный. — Ты должен научиться думать, Брейден. Сейчас — хотя бы анализировать после. Но потом надо, чтобы ты думал до. Давай, быстро. Это часть твоего тренировочного процесса, такая же, как и порка, которая ждет тебя после душа. Стоун отходит к стене и возвращается с хлыстом. Делает серию выпадов, со свистом рассекая воздух. — Я хочу увидеть хотя бы убедительные попытки. — Хватит разговаривать со мной, как с идиотом! — Еще не было ни одной, — Стоун замирает в стойке, сосредоточенный взгляд его устремлен на невидимого противника. — Давай, выкладывай, если есть, что сказать. Или я в душ. Марк резко поворачивает голову. — Хочу дать тебе хороший совет, Брейден. Не нарывайся больше, чем уже есть. Не надо. Подсказку? — он выпрямляется, опускает хлыст, похлопывает им себя по ноге. — Каждая будет стоить пяток ударов. — Тебе еще не надоели эти игры? — устало спрашивает Брейден. — Всё равно же ты сам решаешь сколько. — Ты влияешь на это напрямую, Брейден. Каждый раз. — Я просто подчиняюсь твоим дурацким правилам. — Потому что и тут не хочешь думать. Всё сходится в одно. И сейчас пререкаешься, вместо того, чтобы искать ответ. Шумно выдохнув, Брейден проходит в гостиную и падает в одно из кресел — совсем так, как ему представлялось однажды, несколько месяцев назад. Как будто он тут свой и можно не церемониться. Перебирает мысленно только что закончившуюся тренировку, ищет, к чему Стоун мог бы придраться. Не находит. Ляпать абы что наугад неохота. — Да не знаю я! Честно — не знаю! Если ты тренер — так объясни, что не так. А не загадывай мне тут шарады. — Если я тренер, то я тренирую в тебе то, что считаю необходимым для достижения цели. А ты повторяешь то, что и так хорошо умеешь, и даже не пытаешься научиться новому. Вот тебе первая — и главная, всегда главная подсказка: какая задача перед тобой поставлена? На эти дни? — А по-моему, ты просто издеваешься, — склонив голову набок, Брейден почесывает ухо о плечо. — Не знаешь уже, что выдумать. Если я сейчас что-нибудь предположу, ты скажешь — нет, неправильно. Еще пять. Или пятнадцать. И ты не ставил никакой задачи. И я хорошо работал сегодня. Марк подходит, держа хлыст обратным хватом. Останавливается в шаге от кресла. — Никакой задачи? — он внимательно смотрит на Брейдена. — Единственная задача на эти дни — дать тебе отыграться. Чтоб ты получил свое удовольствие. — Хорошо, пусть так, будем использовать эту терминологию, — медленно говорит Марк, продолжая вглядываться в Гилфорда. — И — в чем будет заключаться пик моего удовольствия? — он поднимает брови, делая рукой жест, приглашающий развивать мысль. — Да я-то почем знаю?! Не знаю и знать не хочу! Я-то нормальный, слава богу! В отличие от некоторых… Марк кивает своим мыслям. — Ты что-то употреблял? Кроме алкоголя? Траву курил? Даже если и да, она не отключает мозги так напрочь... — Ничего я не курил... — План повтори на ближайшие четыре дня, — требует Стоун резко. — Сначала тренировка, потом порка, назавтра всё сначала. И так четыре дня. И на пятый день то же самое. Ты найдешь, к чему придраться, я уверен. — Так. Уже хорошо. Хотя бы это ты помнишь. Что я хочу от тебя в четвертый день? — Чтоб тебе понравилось то, что ты увидишь. — И что это, Брейден? — Не знаю! Что угодно! Это же просто предлог. Всё равно проверить и доказать я ничего не смогу. Марк огорченно качает головой. — Ты действительно так думаешь? Зачем ты здесь тогда, Брейден? — он смотрит серьезно и, пожалуй, удивленно. — Затем, что с тобой оно работает. Есть результат. Объективный. Только поэтому. Стоун молчит. Потом говорит медленно и тихо: — Только представь, Брейден, как оно могло бы работать, — он выделяет это "могло бы". — Если бы ты допускал мысль, что в первую очередь мне интересна наша общая цель. А потом уже всё остальное. Которое тоже, заметь, работает на результат. И если не валял бы дурака, не тратил бы время понапрасну, а делал бы то, что я говорю. Мне не нужен "просто предлог". Мне нужно, чтобы на четвертый день ты взял всё, что к тому моменту будет мешать тебе, вот так сгреб в кулак — и вопреки этому показал мне — и себе, Брейден! — на что ты способен. Сделал свой возможный на тот момент максимум. Выложился по полной — тогда, а не в первый день. Сейчас ты должен распределить свои силы, чтобы не лежать пластом здесь в субботу. Если еще не в пятницу. Вот что я хочу, чтобы ты понимал, учитывал и реализовывал. Марк, хмурясь, продолжает внимательно смотреть на Брейдена. — Выметайся из кресла. В душ. В проем. И вон отсюда. Брейден, вопреки приказу, откидывается в кресле еще глубже, вытягивает ноги и даже закладывает руки за голову. — Если бы тебе была прежде всего интересна наша цель — ты бы с самого начала говорил со мной нормально. Без твоих идиотских загадок. Как с человеком, а не как с малолетним дебилом. Но я знаю, что ты таких, как я, за людей не держишь. И мне, в общем-то, плевать. — Ты ведешь себя как малолетний дебил и продолжаешь это прямо сейчас, — пожимает плечами Стоун. — А я почему-то не терял веры в то, что, несмотря на это, толку можно добиться. До сих пор. Он разворачивается, отходит к стене и вкладывает хлыст обратно в крепления. Затем уходит на подоконник. Смотрит куда-то вниз, прикрыв глаза. Словно напряженно думает. — А теперь что — потерял? — спрашивает Брейден. Он говорит без насмешки. Смотрит устало и тоскливо. — Ответь мне, Брейден, — негромко отзывается Марк. — Ты сказал, что я таких, как ты, не держу за людей. Это каких? — О черт, ну ты знаешь сам. — Нет. Не знаю. Стоун поднимает глаза и смотрит через пространство на Брейдена. — Да всё ты знаешь. Ну таких… которые не твоего круга. Которые не учились в Итоне, или в Хэрроу, или где там вам положено учиться. Которые говорят с ошибками, и матерятся, и ведут себя вульгарно. Ну простые парни, короче. Вроде меня. Марк помолчал. — Ясно. Наверное, поэтому я провожу с тобой столько времени, — снова пауза. — Знаешь, сегодня я не преуспел. А вот ты... действительно научил меня новому. И мне надо это осмыслить. Поэтому — с душем или нет, но начинай отчетливо выметаться, Гилфорд. Уперевшись руками в подлокотники, Брейден с усилием поднимает себя из кресла. — Всю душу вымотал, честное слово... — говорит он себе под нос, направляясь в ванную комнату. — Ты еще даже не начал, а такое чувство, будто я уже всё… — Ну так считай, что я закончил. Из душа ты сразу идешь домой, — без интонаций произносит Стоун. — О черт, ну что еще за новости!.. Давай уже сегодня, не растягивай... — Не хочу. — Не хочешь — как хочешь, уговаривать не буду, даже не надейся, — Брейден усмехается. Это правда смешно. Стоун отказывается его пороть. Зарекалась лиса кур таскать. Брейден идет в сторону ванной комнаты, но на полпути разворачивается и возвращается обратно. Подходит к Стоуну. — Ну чего ты, — говорит он, стараясь скрыть неловкость. — Злишься, что ли? Как будто я тебе сказал что-то новое… — Да. Новое. То, что я, очевидно, не хотел брать в расчет. Недооценил. Не придал значения, потому что для меня это действительно значения не имеет, — задумчиво произносит Марк, глядя сквозь Брейдена. Затем фокусирует на нем взгляд. — Злюсь. Но не на тебя. А что касается тебя... Я огорчен. Если ты говорил то, что действительно думаешь. Но, — он меняет позу, и в глазах его появляется твердость, — будем работать с тем, что имеем. Будем работать, Брейден, — он глядит в упор. — Поэтому программа остается та же. С завтрашнего дня. Один день, считай, ты отработал своим усердием. Но завтра этот номер не пройдет. Я всё тебе разложил по полочкам: про распределение сил в соответствии с задачей. Ты понял? Если завтра ты так же безоглядно выложишься, порку это уже не отменит. Поэтому прикинь на досуге, как действовать целесообразно. — Понял, еще как понял, — оживляется Брейден. — Заметано! Только всё, обратного хода уже нету! Даже если ты передумаешь сейчас, пока я моюсь.