Горькие пряники

Ярик вышел с репетиции, и небо будто ждало этого момента — чтобы обрушить на него всю свою грязь. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом, стекал за воротник черной футболки, заставляя съеживаться. Он не побежал под козырек, не укрылся. Просто прошёл сквозь стену воды к своему спорткару, хлопнул дверцей и на секунду замер, глядя в мокрое стекло. Внутри пахло кожей, табаком и чужими духами, которые он не помнил. Завел двигатель — и рванул в бар. Бар был его вторым домом. Тихим, темным, безликим местом, где бармен не задает вопросов, а виски не обжигает, если пить его быстро. Он заказал двойной, потом ещё один. Телефон молчал, и это было хорошо. Но внутри, где-то под рёбрами, уже зудела мысль: там, в той квартире, его ждёт Амина. С её пузиком, которого ещё не видно, но который уже всё решил за него. Он не хотел ребёнка. Он вообще не хотел ничего, кроме сцены и рёва гитары. А она — эта худенькая фиолетоволосая девочка с карими глазами, в которых плескалась вселенская благодарность — она стала его наказанием за одну пьяную ночь. Тогда, после концерта, он даже не запомнил её лица. Только мокрые губы и шёпот: «Я тебя так люблю...» А утром — испуг, пустая бутылка и единственная фраза, которую он выдавил: — Не успел вытащить, извини. Это произошло сразу же как ее начало тошнить, и она сделала три разных теста на беременность. Все они показали две полоски.  Она разревелась. Горько, взахлёб, с икотой, уткнувшись в подушку, и в этом всхлипе было столько боли, что он почувствовал себя не просто мудаком, а чем-то хуже. Он сел рядом, не касаясь, и сказал: «Давай попробуем». Не потому, что хотел. Просто не мог смотреть, как она разваливается на части из-за него. С тех пор прошёл месяц. Месяц её попыток заслужить его любовь. Пряники в форме нот, которые крошились в пальцах и были приторными до тошноты. Записки, разложенные по карманам его куртки: «Я люблю тебя», «Хорошего дня». Романтические ужины при свечах, где она смотрела на него так, будто он Бог, а он просто хотел, чтобы она заткнулась и дала ему поесть в тишине. В бар он задержался до закрытия. Пил с каким-то незнакомцем, который рассказывал про развод, и Ярик кивал, думая о своём. Домой вернулся глубоко за полночь, пьяный, с мокрыми волосами и запахом перегара. Квартира встретила его духотой и ванилью — она опять пекла. Амина спала на диване в его футболке, поджав колени к груди, а на столе стояла тарелка с пряниками, накрытая кружевной салфеткой. Рядом — открытка с нарисованным сердечком. Он скомкал открытку, даже не прочитав. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Она проснулась от звука открывающейся банки — тут же подскочила, сонная, взлохмаченная, но уже улыбающаяся. — Ярик! Ты вернулся... — она подбежала и обвила его шею руками, прижалась щекой к груди. — Я так волновалась, я звонила, но ты не брал... Я испекла твои любимые, с корицей... Она пахла мукой и теплом. Её тело было худым — грудь второго размера, острые ключицы, тонкие пальцы, которые она тянула к его лицу, чтобы поцеловать. Но он отстранился, не грубо, но ощутимо. — Я устал, — сказал он, глядя в её глаза. — Иди спать. Она замерла, но улыбка не погасла — она просто стала более робкой. — Я запишусь к врачу на завтра, — прошептала она, касаясь своего пока ещё плоского живота. — Ты можешь пойти со мной? Пожалуйста... Он допил пиво, поставил банку на стол и посмотрел в окно. Дождь всё шёл. Мелкий, противный, как её прикосновения. — У меня репетиция, — ответил он, не глядя. — Иди сама. Она кивнула, но губы её дрогнули. Она ушла в комнату, оставив дверь приоткрытой, и Ярик слышал, как она тихо плачет, зарываясь лицом в подушку. Он не пошёл к ней. Он сел на кухне, закурил, глядя, как дым вьётся к потолку, и думал только об одном: какого чёрта он вообще ввязался в это. Жалость — это не любовь. Он знал это точно. Но сказать ей об этом сейчас — значило раздавить её окончательно. И он не мог. Или не хотел. Утром она уже не спала. Когда он вышел из спальни, на столе стоял завтрак — яичница, кофе, свежие пряники. Она была одета в белое платье, фиолетовые волосы заплетены в косу, глаза красные, но в них снова горела та же фанатичная надежда. — Я к врачу в одиннадцать, — сказала она тихо. — Если передумаешь — я буду рада. Он молча сел за стол, отодвинул тарелку и затянулся сигаретой прямо в квартире, не обращая внимания на её лёгкий кашель. — Ярик... — позвала она. — Ты хоть чуть-чуть меня любишь? Он поднял на неё глаза. Мутные с похмелья, холодные. И в них не было ответа. Только усталость. — Иди уже, — сказал он. — Опоздаешь. Она вышла, не хлопнув дверью. Он остался один, и в квартире вдруг стало слишком тихо. Слишком уютно. Слишком по-домашнему. Он посмотрел на её пряники, взял один, откусил — и поморщился. Слишком сладко. Как и она. Как вся эта ложь, в которую он позволил себя втянуть. Телефон завибрировал — сообщение от неё: «Я тебя люблю. Даже если ты не любишь. Я подожду». Он усмехнулся, стёр уведомление и набрал номер бара, в который собирался заехать уже через час. Дождь за окном превратился в моросящую изморось, но небо всё ещё было серым. Ему казалось, что оно никогда не прояснится. Как и его жизнь. Но Амина верила. И это было хуже всего.