Горькие пряники

Начало как и в прошлой части ——— Она встала рано. Оделась в белое платье — то самое, в котором ходила на первый приём к врачу. Заплела волосы в косу, хотя руки дрожали. На кухне она нарезала тесто — снова пряники, в форме нот, только теперь они были не сладкими, а горькими, потому что она не добавила сахара. Он проснулся от запаха выпечки и улыбнулся — впервые за месяц. Ему показалось, что она возвращается, что она прощает. — Амина? — позвал он, выходя из спальни. Она стояла у плиты, спиной к нему, и её плечи были ровными — она не плакала. — Я испекла, — сказала она тихо. — Хочешь? Он подошёл, взял пряник, откусил. Поморщился — горько, до тошноты. Но он улыбнулся. — Вкусно, — соврал он. Она обернулась. В её руках был нож — кухонный, длинный, который он купил неделю назад, чтобы резать хлеб. Она смотрела на него спокойно, почти умиротворённо, и улыбалась той же улыбкой. — Ты никогда не умел врать, — сказала она. — Я знаю, что они горькие. Как и всё, что ты мне говорил. Он увидел нож раньше, чем она успела его поднести к запястью. Время замедлилось — так бывает только в самых страшных снах, когда ноги прирастают к полу, а крик застревает в горле. Но он не был во сне. Он был здесь, на этой кухне, где пахло горелыми пряниками и её отчаянием. — НЕТ! — заорал он, бросаясь вперёд. Он ударился о край стола, поскользнулся на муке, но успел перехватить её руку — в последнюю секунду, когда лезвие уже коснулось белой кожи, оставляя тонкую красную ниточку. Он сжал её запястье так сильно, что она вскрикнула, и нож выпал из ослабевших пальцев, звякнув о кафель. — Ты что творишь?! — он вырвал нож, отшвырнул в сторону и схватил её за плечи, встряхнул. — Амина! Смотри на меня! Она смотрела. Но не на него — на кровь, которая тонкой струйкой стекала по её руке, капая на белое платье. На секунду она замерла, будто не понимая, что происходит. А потом её глаза расширились, и она начала задыхаться. — Отпусти... — прошептала она, дёргаясь. — Отпусти меня, Ярик. Ты не имеешь права... — Я имею! — закричал он, прижимая её к себе, зажимая рану ладонью. — Ты не умрёшь, слышишь? Ты не умрёшь из-за меня. Я не позволю! Она билась в его руках слабо, почти без сил. Плакала — теми же тихими, беззвучными слезами, которые он так ненавидел. Но теперь он не отпускал. Он прижимал её к груди, чувствуя, как дрожит её худое тело, и вдруг осознал, что она не бьётся, чтобы уйти. Она бьётся, потому что не верит. Не верит, что он держит её не из жалости. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя в её глаза. Впервые — не для того, чтобы успокоить, не для того, чтобы она замолчала. А потому что это была правда. Только теперь она пришла к нему, когда он почти потерял её навсегда. Она замерла. Её губы дрожали, но она смотрела на него, и в этом взгляде было столько боли и надежды, что у него сердце разрывалось. — Не ври, — прошептала она. — Ты никогда не любил. Ты сказал, что из меня не родится ничего нормального. Ты бил меня. Ты... — Я знаю, — он перебил её, стирая большим пальцем слёзы с её лица. — Я знаю, что я монстр. Я знаю, что сделал тебе больно. Я знаю, что потерял тебя, ребёнка, всё. Но я не хочу терять тебя снова. Дай мне шанс исправить. Один шанс. Она молчала, и он чувствовал, как её тело постепенно расслабляется в его руках. Она устала. Она устала бороться, устала ненавидеть, устала быть одна. — Я... — она запнулась, судорожно вздохнула. — Я не знаю, как жить дальше. Внутри пустота. Ты понимаешь? Там, где был он — ничего нет. Он прижался лбом к её лбу, закрыл глаза. — Я заполню. Я буду рядом. Я не уйду, даже если ты прогонишь. Я буду здесь, пока не научишься снова улыбаться. Пока не поймёшь, что я не тот мудак, каким был. Я вылечу себя. И тебя вылечу. Пожалуйста... Она зарыдала, наконец, громко, отчаянно, уткнувшись лицом в его плечо. Он гладил её по голове, по спутанным фиолетовым волосам, и чувствовал, как её слёзы пропитывают его футболку. Пряники на столе остывали, кровь засохла на его ладони, а они стояли на коленях посреди кухни, и это было похоже на начало конца — или на конец начала. --- Через месяц. Он водил её к психотерапевту каждую неделю. Сидел в коридоре, пока она говорила с врачом. Он перестал пить, убрал из дома всё, что могло напомнить ей о боли. Но самое главное — он научился молчать. Она не сразу поверила. Долго смотрела на него с подозрением, ждала, когда он сорвётся, ударит, закричит. Но он терпел. Он убирал её пряники в вазочку и съедал, даже когда они были горькими. Он читал её записки, не комкая, и однажды написал ей в ответ и подложил в ее одежду «Я тоже люблю тебя».  Он учился быть рядом. Просто быть. Она тоже училась — жить заново. По ночам просыпалась в холодном поту, искала в темноте его руку, находила, и тогда внутри неё отступало чувство падения. Он не отнимал руки. Он держал её, пока она засыпала, и не уходил, даже когда сам проваливался в сон. --- Она снова пекла пряники. На этот раз — с яблоком и корицей, тёплые, мягкие, не приторные. Он улыбнулся, когда попробовал — и сказал честно: — Вкусно. Правда вкусно. Она улыбнулась в ответ, и эта улыбка была настоящей. Он не видел её такой уже большоц промежуток времени. Сердце сжалось от счастья, почти болезненно. Она сидела на балконе — но теперь не курила и не пила. Она просто смотрела на небо, и в её руках была книга.  Он вышел к ней, сел рядом, положил руку на её плечо. — О чём думаешь? — спросил он тихо. Она повернулась к нему. В её глазах больше не было пустоты. Только лёгкая грусть — и благодарность. — О том, что ты всё-таки успел, — ответила она. — Я не хочу умирать больше. Я хочу... попробовать жить. С тобой. Он обнял её, притянул к себе, и они долго сидели так, молча, глядя на закат. Дождей больше не было. Небо было ясным. Она выжила. И он спас себя вместе с ней. А пряники на столе — новые, тёплые — ждали их, когда они вернутся внутрь. И в этот раз они были сладкими. Как надежда. --- Конец альтернативной версии)0))0)