The Rogue Shadow

Больше века здесь были только холод и безмолвие глубин озера. Это не была тьма, ведь тьма подразумевает память о свете. Это не была тишина, ведь тишина всего лишь означает отсутствие звука. Нет... Это было нечто куда более глубокое и абсолютное, ничто, пустота, в которой само понятие личности оказалось стёрто. Он пал в неё с огнём в лёгких и мечом в руке — достойный конец для человека, прожившего жизнь на острие клинка. Мир, да и все люди в нём, исчезли без следа. Не осталось ничего. Лишь постоянный, всепроникающий холод, в объятиях которого Деймон Таргариен перестал существовать. Порочный Принц, король Ступеней, принц города — все титулы, все подвиги, вся любовь и ненависть... всё это было очищено неизменным холодом и давлением глубин. Всё его естество уменьшилось до маленькой точки. Его "я" просто исчезло. И всё же... его пробудил звук. Тот не был предназначен для ушей смертных, скорее это был гулкий резонанс, проходящий сквозь воду и ил. Чужеродная нота в симфонии небытия. Это была дрожь в самой ткани мироздания, болезненный стон страдающего королевства. Он увидел короля. Толстый человек, увенчанный оленьей короной, ехал на Север. И само это шествие словно бросало вызов тому, что раньше было реальностью для Порочного принца. И этого вызова оказалось достаточно. Осколок драконьего принца, давно упокоившийся на дне среди ила, начал пробуждаться. В пустоте, впервые за очень долгое время — сто шестьдесят восемь лет, вспыхнула искра сознания. И это возвращение к осознанию было ужасающим. Как будто что-то, что было забыто очень давно начало медленно возвращаться. И это имя... Деймон Таргариен... Но очнулся он не в собственном теле. Плоть и кости давно стали забытой роскошью. Вместо этого он поднялся над гладкой поверхностью Божьего Ока туманом, принявшим зыбкую форму. Возвращение оказалось медленным и мучительным. Частицы давно забытой ярости и знакомой гордости вновь собирались воедино, притягиваемые тяжестью имени, которое он только что вспомнил. Он ощущал как его, словно пледом, окутывал холод. И холод этот не имел никакого отношения к погоде... Плачущие лики чардрев с Острова Ликов наблюдали за ним. Их древняя магия безмолвно и понимающе свидетельствовала о его противоестественном возвращении. Он был бесплотной тенью, искажением воздуха там, где должен был стоять человек. Он поднял руку, состоявшую едва ли не из одного дыма и клубящегося тумана, и попытался нащупать пульс, которого больше не существовало. Тяжесть Тёмной Сестры у бедра была теперь лишь застарелой памятью. Словно утраченная конечность, которой он больше не мог повелевать. Рёв Караксеса отозвался беззвучным криком в горле, которого у него больше не было. Они исчезли. Ушли на дно вместе с его костями и он остался один. И вместе с пробуждением к нему пришли прошедшие годы... информация о том, что случалось в мире за время его отсутствия проникала в него... и это была мука. Она резала острее любого клинка, оставляя страшные раны. История мира после его смерти не просто проникла в его разум, она разорвала зарождающееся сознание потоком кровавых, беспощадных видений. Он ощутил смерть каждого Таргариена, пришедшего после него! Увидел последних драконов — славу своего дома, рождённых хилыми и уродливыми, с пламенем, похожим не на драконий огонь, а на дрожащий огонёк свечи, и увидел, как они умирают во мраке Драконьего Логова. Он слышал их последние жалкие всхлипы. Чувствовал, как магия уходит из мира. Он видел, как чёрный дракон его собственного бастарда, носящего его имя, раз за разом поднимался в мятеже, и в лицах самозванцев видел отражение собственных амбиций. Это была не более чем искажённая насмешка судьбы. И всякий раз они терпели поражение. И всякий раз, когда их рубили и вешали, он чувствовал горечь их краха так, будто это был его собственный крах... Он чувствовал, как безумие пожирает его род. Как медленная, разъедающая гниль вползает в кровь Таргариенов, и в конце концов достигает Эйриса. Он был там, в разуме короля, ощущая его паранойю, шёпот голосов, одержимость диким огнём. Он чуял запах обугленной плоти лордов, навлекших на себя королевский гнев, и этот смрад лип к его призрачной сущности. Он видел Рейгара — серебряного принца, последнего истинного дракона, последнюю надежду дома, и видел, как тот отказывается от всего ради девы-волчицы с далёкого севера. Он чувствовал страсть Рейгара, его одержимость. И чудовищную, разрушающую глупость этого выбора. Он был там, на Трезубце, чувствуя, как молот Узурпатора с хрустом ломает кости, ощущая вкус крови и речной воды во рту, которого у него больше не было. И он чувствовал, как жизнь покидает Рейгара. И вместе с ней гасла последняя надежда их династии. Он стоял в тронном зале, когда алые плащи укутали тела детей Рейгара. Маленькие, изломанные, откинутые как ненужный мусор. Словно сломанные куклы. Возможно, так же, как когда-то поступили с ним. Деймону не была чужда смерть детей. Он слышал крики принцессы. Плач младенца. И смех людей, убивавших их. Он увидел всё это. И тяжесть увиденного стала новой смертью — смертью духа. Долгое, пьяное лето Узурпатора. А затем, сквозь туман крови и поражения, он увидел три маленьких огня, мерцающих во тьме. Девочку от его крови. Она вошла в погребальный костёр на далёком берегу, и вышла из него не сгоревшей, а возрождённой, с тремя чудесами в чешуе, прижавшимися к её коже. Драконы... Драконы! Это зрелище ударило его, как молния. Он испытал доселе забытый шок. Невероятное, невозможное чудо свершилось. А затем он увидел и другой огонь. Скрытый ото всех. Мальчика, выросшего бастардом в холодном сердце Севера, не ведающего о пламени, текущем в его собственных жилах. Тайного сына павшего принца-дракона. Его кровь! Поток истории замедлился. Мучительные видения отступили, оставив после себя лишь одну-единственную, пылающую цель. Он жил ради славы. Ради короны. Ради любви женщины и упоения войной. И он всегда жил ради самого себя. Но теперь, в этой странной полужизни, он будет жить ради своего Дома. Ради дома Таргариенов. Когда-то он был Порочным принцем, теперь же он станет его тенью.