The Rogue Shadow

Путешествие на север оказалось утомительным испытанием. Оно представляло из себя медленное, тягучее шествие через королевство, которое он больше не узнавал. Будучи существом из тумана и воспоминаний, он был оторван от материального мира — жестокая насмешка над человеком, который всю жизнь существовал столь полно, столь осязаемо. Он не чувствовал ни ледяных укусов ветра, ни тепла огня. Не мог ощутить вкус вина, которое король поглощал с таким самозабвением, и не чувствовал запаха лошадиного пота, кожи и человеческих тел. Он проходил сквозь людей, словно дурное воспоминание, внезапный озноб, заставлявший их тревожно оборачиваться в поисках причины, которой не существовало. Эта сила была проклятием. Бездонным одиночеством, медленно подтачивавшим самые края его сознания. Он стал всего лишь зрителем собственного мира, призраком на пиру. А пир этот состоял из глупцов и гадюк. Медленная, неповоротливая процессия казалась ему отражением самой эпохи — тяжёлой, лишённой изящества и огня. Он помнил, как летал на Караксесе, когда земля под ними разворачивалась подобно свитку карты, а путь от Королевской Гавани до Трезубца занимал считаные часы, а не недели. По сравнению с полётами, жалкая вереница повозок и лошадей выглядела издёвкой над тем, что такое настоящая власть. Большую часть времени он проводил возле королевского дорожного экипажа — огромного, безвкусно роскошного чудовища, медленно катившегося по Королевскому тракту. Внутри этого монстра сидел Узурпатор — Роберт Баратеон. Человек был сплошным противоречием, призраком, преследовавшим собственное тело. Когда-то он был Демоном Трезубца, воином, чья ярость сокрушила целую династию. Деймон, сам выковавший собственное королевство кровью и сталью, мог нехотя признаться себе, что подобное вызывало уважение. Но тот Демон давно умер. Он захлебнулся в море вина и сожалений. От прежнего Роберта осталась лишь расплывшаяся туша с короной на челе. Его смех звучал слишком громко, шутки были слишком грубыми, а в глубине глаз поселилась неиссякаемая тоска, исчезавшая лишь тогда, когда он проклинал память Рейгара или зарывался лицом в грудь очередной служанки. Деймон день за днём наблюдал один и тот же ритуал, начинающийся с пробуждения от похмелья. Потом следовал крик-зов и приказ тащить вино, чтобы заглушить боль предыдущей ночи. А затем следовало новое беспробудное пьянство. Этот человек выиграл корону... ...и она принесла ему лишь несчастье. Сам Деймон всю жизнь сражался за власть и признание, и наслаждался каждым мгновением этой борьбы. Видеть же, как этот человек с таким ленивым презрением растрачивает величайшую из наград, было почти личным оскорблением. И ВОТ ЭТО носит корону самого Эйгона I? Мысль тлела в нём неугасающей яростью. Этот болван, который скорбит по девчонке-волчице сильнее, чем любит собственное королевство? Совсем иным существом была его королева. Серсея Ланнистер была валирийкой во всём, кроме имени. Её красота была оружием, которым она владела с безупречной, почти хирургической точностью. Но если пламя Таргариенов было горячим и всепоглощающим, то её огонь казался холодным, зелёным — цвета дикого огня и ревности. Она презирала мужа. Презирала королевский двор. Презирала саму землю, по которой они ехали. Её презрение ощущалось почти физически, словно мороз, окружавший её невидимым ореолом. Деймон, искушённый знаток придворных интриг, видел всё: и яды, скрытые в её словах, и честолюбие, пылавшее в зелёных глазах, и ту ту гниль кровосмешения, что опутывала её и её золотого брата-близнеца. Этого Цареубийцу. Он знал могущественных женщин. О чём речь, если ему довелось любить Рейниру. Она была его королевой. Её пламя могло согреть целое королевство... или же обратить то в пепел. У львицы из Ланнистеров же не было ни тепла Рейниры, ни её притягательной силы, ни способности любить. Она была чистым, перегнанным в яд злобным умыслом. Прекрасной ядовитой змеёй, свернувшейся кольцами на Железном троне. А Королевская гвардия... какая горькая насмешка! Он смотрел на людей, охранявших Узурпатора, и видел лишь призраков и жалкие подделки. Он помнил рыцарей двора своего брата. Сира Гаррольда Вестерлинга — лорда-командующего, чья честь была столь же несокрушима, как сама гора. Или близнецов Каргиллов, павших от мечей друг друга из-за верности противоположным сторонам. Вот это были настоящие рыцари! Даже те, кто сражался против него. А затем... был Кристон Коль. Одно лишь имя жгло мысли подобно кислоте. Делатель королей. Выскочка-дорниец. Человек, бывший сначала щитом Рейниры, а затем её злейшим врагом. Деймон ненавидел Коля такой яростью, что она сохранилась с ним даже в посмертии. Но даже так он отмечал, что Коль был непревзойдённым бойцом. Настоящим мастером оружия. Этого Деймон никогда не отрицал. Но его честь оказалась хрупкой. Стеклянным щитом, разбившимся при первом же ударе по его гордости. Он нарушил священную клятву, и не ради королевства. Не ради золота. Даже не ради власти. А всего лишь из злобы. Коль возвёл на трон Эйгона и утопил Семь Королевств в войне, погубившей их всех... потому что женщина отвергла его. Теперь Деймон смотрел на Джейме Ланнистера и видел перед собой нового Кристона Коля. Только хуже и намного жалче. Та же золотая шевелюра, та же лёгкость великого мечника, nа же громкая слава. И то же клеймо предателя. Но если измена Коля была осознанным, пылающим актом ненависти, то измена Ланнистера казалась порождением высокомерия и удобства. В глазах Цареубийцы не было убеждений. Лишь скучающее презрение ко всему миру и рабская преданность собственной сестре. Клятвопреступник без идеалов. Предатель, которому не хватило даже порядочности искренне верить в собственное предательство. Золотой лев был оскорблением для белого плаща, который носил. Живым символом той гнили, что однажды пожрала двор Таргариенов, а теперь разлагала двор Баратеонов. Он перевёл взгляд на остальных. Барристан Селми был настоящей трагедией. Имя его Деймон узнал из потока чужой истории. Барристан Смелый. Человек чести и живая легенда. Видеть такого человека, охраняющего пьяного болвана и его вероломную королеву... Впрочем, особой жалости Деймон не испытывал. Старый ублюдок сам заслужил подобную участь. Он пережил собственного короля. Остальные же не заслуживали даже презрения. Меррин Трант — тупая скотина с жестокими глазами, явно получавшая слишком большое удовольствие от своей работы. Борос Блаунт — человек, чьи отвисшие щёки тряслись в седле сильнее, а его меч вряд ли когда-либо видел настоящий бой. Любовь к королевскому столу в нём явно превосходила любовь к сражениям. Это были не рыцари, а подхалимы, головорезы. Люди, которым белые плащи выдали лишь затем, чтобы придать им видимость достоинства. Позор для ордена, который некогда украшал своим именем Эймон Рыцарь-Дракон. Затем он принялся изучать остальных львов. Самым любопытным среди них оказался Бес — Тирион Ланнистер. Карлик и изгой. Человек, для которого единственным настоящим оружием был собственный разум. Деймон часто наблюдал, как тот читает книги при свете костра, пока остальные мужчины пьянствуют и бегают за шлюхами. Он видел, как Тирион осыпает насмешками людей вдвое крупнее себя, и неизменно выходит победителем. Его острый ум был щитом против мира, который с самого рождения испытывал к нему лишь презрение. Перед ним был выживший. Человек, понимавший мир таким, каким тот являлся на самом деле: жестокой, кровавой игрой. В иной жизни Деймон, пожалуй, с удовольствием распил бы с карликом кубок вина. В одном лишь мизинце этого уродца было больше достоинства, чем во всём великолепии его красивых, пустоголовых брата и сестры. И, наконец... Пёс. Сандор Клиган. Он не был рыцарем. И никогда не пытался казаться им. Изуродованный, жестокий человек, служивший избалованному принцу Джоффри. Мальчишке, в котором было столько же жестокости, сколько когда-то в Мейгоре, но ни крупицы его силы. Маленький тиран, которому ещё только предстоит вырасти. Пёс же был сломанным оружием. Человеком, искалеченным тем самым братом, который должен был его защищать. Но в его страданиях существовала честность, а в его ненависти почти первозданная чистота. Именно это Деймон мог уважать. Он был убийцей и никогда не лгал ни себе, ни другим на этот счёт.

x~x~x

Наконец на горизонте поднялись мрачные серые башни Винтерфелла. Замок казался под стать земле, на которой был возведён. Он был суровым, крепким и лишённым всякой вычурности. В нём не было той возвышенной, пугающей красоты Драконьего Камня, сложенного из чёрного камня, поглощавшего свет и извивавшегося драконьими силуэтами. Не было и роскошного великолепия Красного Замка, каким Деймон помнил его при жизни, с устремлёнными к небу башнями, тайными ходами и вечным запахом драконьего пламени. Винтерфелл был другим. Это была крепость из грубого, непреклонного гранита, созданная не для того, чтобы вдохновлять певцов, а чтобы пережить самую лютую зиму. Здесь пользу ценили превыше красоты, а вместо изящества предпочитали прочность.  «Идеальное логово для волков», — подумал Деймон. Он скользнул вперёд, опережая королевский кортеж. Над крепостными стенами уже стелился холодный ветер, а в самом камне ощущалась древняя сила. Не огонь Валирии, далеко нет. Это была магия куда более старая: тяжёлая и дикая. Во внутреннем дворе уже собирался весь семейный состав Старков.  Воздух был густ от запахов лошадей, дыма очагов и свежего хлеба, поверх которых лежало почти осязаемое напряжение. Прибытие короля выглядело столь же неуклюже, как и сам король. Роберту Баратеону потребовалась специальная ступенька, чтобы с трудом сползти с коня. Лицо его пылало от вина и мороза. Он тяжело прошлёпал по раскисшей грязи, и дорогие южные сапоги тонули в северной земле, словно сама земля стремилась поглотить его, не пустить дальше. Баратеон лишь коротко кивнул хозяйке замка, что вполне можно было бы счесть за оскорбление, и сразу направился к её мужу. Заключив Эддарда Старка в сокрушительные объятия, больше похожие на попытку сломать рёбра, чем на приветствие, Роберт громогласно расхохотался: — Разжирел ты, Нед! И на одно короткое мгновение призрак великого воина вновь проступил сквозь располневшее тело короля. Эддард Старк оказался именно таким, каким Деймон представлял его по хроникам. У него было длинное суровое лицо. Лорд Старк оказался человеком, словно высеченным из того же гранита, что и стены его замка. Честь исходила от него почти физическим жаром. Но это была честь жёсткая и несгибаемая. Та, что не оставляет места ни сомнениям, ни компромиссам, ни искусству выживания. Волк, искренне убеждённый, что все прочие звери играют по тем же правилам. Опасное заблуждение в мире львов и змей. «Глупец, — решил Деймон. — Благородный глупец. На юге он не продержится и луны.» Он знал подобных людей. Тех, чья праведность становилась щитом, ослеплявшим их настолько, что они уже не замечали кинжала, занесённого в темноте. Такие люди всегда умирали в крови. Леди Кейтилин Талли же была совсем иной породы. Она стояла рядом с мужем, выпрямившись, как копьё, а её голубые глаза внимательно изучали каждого прибывшего. Южанка среди северян, но вовсе не дура как можно было бы решить по первости. Деймон сразу заметил настороженность, промелькнувшую в её взгляде, когда она посмотрела на королеву и её родственников. Затем его взгляд скользнул по детям, что представляли из себя натуральную стаю волчат. Старший, Робб, был красивым мальчиком, удачно унаследовавшим черты обоих родителей. Уже сейчас он старался держаться так, как подобает будущему лорду: прямо, уверенно и с достоинством. Но глаза то и дело искали отца, словно спрашивая без слов, правильно ли он всё делает. Санса казалась маленькой певчей пташкой. Её голова была наполнена балладами о благородных рыцарях и прекрасных принцах. Она смотрела на жестокого мальчишку Джоффри с настоящим восхищением, и Деймон неожиданно ощутил нечто, очень похожее на жалость. Ягнёнок, которого ведут прямо в львиное логово. Идеальная пешка для такой женщины, как Серсея. А вот её младшая сестра, Арья, была её полной противоположностью. Нахмуренная, беспокойная девчонка с настоящим волчьим сердцем. Её взгляд метался по двору, подмечая каждую мелочь. Она смотрела на происходящее с плохо скрываемым презрением и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу под строгим присмотром септы. Бран уже вытягивал шею, разглядывая крыши башен. Даже отсюда было видно, что мысли мальчика заняты лишь одним — как бы туда забраться. Гости его мало заботили.  Самый младший из Старковского выводка, Рикон, цеплялся за юбки матери, словно маленький дикий зверёк, широко распахнув глаза, полные первобытной, почти звериной энергии.  Но внимание Деймона принадлежало вовсе не им. Оно лишь скользнуло по этим детям, не останавливаясь, впрочем на них слишком надолго. Но оно остановилось на фигуре в самом конце строя. Как будто отделённой от остальных своих родичей невидимой стеной.  Он был наполовину скрыт в тени. Джон Сноу. Бастард. Он стоял с той тихой неловкостью человека, который никогда не знает своего места. Желание присутствовать боролось в нём с пониманием того, что здесь он никогда не станет своим. И когда мальчик поднял голову он увидел это. Серые глаза, настолько тёмные, что казались почти чёрными. Деймон почувствовал это мгновенно. Дело было не только в смутном сходстве с Рейгаром, в этой чёткой линии подбородка или напряжённой сосредоточенности взгляда. О, нет. Это было нечто гораздо более ощутимое. Тёплая искра в холодном северном воздухе. Даже его призрачная сущность смогла её почувствовать, словно глубоко под золой ещё тлели угли. Кровь Древней Валирии, чистая и сильная. Она ждала своего часа.  Увидеть её здесь, под личиной бастарда, среди холодных снегов... воистину, боги были самыми страшными шутниками из всех.  Любезности Роберта закончились быстро. Хлопнув Неда по плечу, он понизил голос до приглушённого шёпота, который, тем не менее, легко разнёсся по притихшему двору. — Отведи меня в крипту, Нед. Я хочу почтить её память. Лорд Старк лишь молча кивнул, выражение его вновь обратилось в старую, привычную маску, имя которой была скорбь.  Два человека, бывших когда-то давно лучшими друзьями, почти братьями во всём кроме имени, отвернулись от окружавших их людей и зашагали вниз, под землю, к гробнице мёртвой волчицы, из-за которой когда-то раскололось целое королевство.   Когда их силуэты скрылись из виду, Деймон почувствовал странное притяжение. Нечто древнее и едва уловимое, исходившее из самого сердца замка. Она была очень похожа на магию, кою он ощутил чуть ранее в камнях Винтерфелла. Она словно заинтересовалась существом из огня и тени, вторгшимся в её владения. Деймон бесшумно покинул двор. Лёгкое дуновение холода прошло сквозь стены, балки и камень, направляясь к древней Богороще. Воздух вокруг становился всё гуще. Вокруг витал запах влажной земли, листьев и чего-то невыразимо древнего. Наконец он остановился перед Сердцедревом, белая кора которого напоминала кость, а алые листья очень походили на капли свежей крови. Высеченное в стволе лицо плакало багровыми слезами, а его пустые глаза, казалось, следили за каждым движением призрака. Здесь и сейчас он впервые за долгие годы ощутил странное умиротворение. Связь с древними силами этой земли, которой он никогда не знал при жизни. Деймон был существом огня и крови, но это место, сотканное из земли, снега и холода, словно признало его своим. Когда Деймон неподвижно завис перед плачущим ликом Чардрева, листья едва слышно зашелестели. И бывший Порочный Принц каким-то шестым чувством знал, что то был отнюдь не ветер. Он прислушался, и через какое-те время уловил шёпот. Столь же древний, как и дерево перед ним.  Имя прозвучало на языке, который Деймон понимал лучше любого другого. А само имя... оно было из той, далёкой, уже почти полностью забытой жизни. Имя, которое ему когда-то дали простолюдины. Лорд Блошиного Конца.