Плен хуже смерти

Железный засов скрежетнул, и удушливый багровый свет на мгновение разрезал темноту камеры. Тюремщики грубо схватили спящего Авари за шиворот. Ребенок даже не успел вскрикнуть от испуга — его молча вытащили в коридор, и тяжелая створка захлопнулась. Феанаро снова остался один в зловонной темноте, наедине со своей незатихающей внутренней бурей. Прошло еще несколько часов, прежде чем тюремщики вернулись. На этот раз вошел один орк, волоча за собой большую жестяную бадью. С глухим звяком он опустил ее на каменные плиты, и, вглядевшись в тусклый отсвет факела, Феанаро увидел, что на поверхности воды снова плавает какая-то грязная, склизкая гадость. Орк остановился над распластанным эльфом, уперев руки в бока и глумливо оскалив кривые желтые клыки. Он внимательно оглядел Феанаро, выискивая следы рвоты на полу, но камни были сухими. Тварь разочарованно сплюнула под ноги пленнику. — Смотри у меня, — прохрипел тюремщик, указывая когтистым пальцем на воду. — Не будешь пить или станешь раскидывать — будет как вчера. Снова малого приведем и казанок притащим. Или понравилось? Так мы повторим. Только в этот раз это будет дерьмо варгов, вкус куда гаже. Тюремщик хрипло загоготал, довольный своей новой угрозой, и вышел вон, захлопнув дверь и оставив пленника в темноте. Слова орка тяжелым камнем легли на душу Феанаро. Враг нащупал его уязвимость и теперь мог, шаг за шагом, заставлять нолдорана добровольно принимать грязь, ломая саму его эльфийскую природу. Феанаро пошевелился. Металлическая проволока, уже успевшая немного присохнуть к ранам, со скрежетом сорвала запекшиеся корочки крови. Эльф уперся окровавленными локтями в склизкий пол и, извиваясь всем телом, медленно пополз к бадье. Шипы колючки глубоко уходили в мясо, оставляя на камнях свежий темный след. Он дополз до края бадьи и замер, глядя на плавающую в воде склизкую мерзость. Превозмог волну тошноты, которая мгновенно подступила к горлу. Чтобы выжить и сохранить силы для борьбы, ему нужно было пить. Сделать так, как вчера, — просто выбросить грязь в темноту — означало обречь ребенка — и себя — на новое, еще худшее издевательство. Кое-как дотянувшись израненными пальцами, он аккуратно выловил скользкую гадость из воды. Феанаро замер, судорожно соображая, куда спрятать эту мерзость в запертой камере, где каждый угол на виду у надсмотрщиков. Оставить на полу было нельзя — орки сразу заметят. Но и проглотить эту дрянь было абсолютно немыслимо, разум отказывался подчиняться такому приказу. Прятать под себя или в углу он побоялся, заранее зная, что при обыске твари исполнят свою угрозу, и в глубине души устыдился себя за это малодушное опасение. Выхода не было. Феанаро медленным, осторожным движением перенес руку к собственной голове. И бережно, стараясь сделать это как можно незаметнее, размазал склизкую гадость по своим же длинным, спутанным, испачканным в грязи и засохшей крови волосам. Тщательно втирая дрожащими пальцами, чтобы скрыть любые следы. От намокших волос снова потянуло вонью орочьей мочи, эльф сглотнул, подавляя приступ тошноты. Этот компромисс с собственной брезгливостью стал пределом, который его измученный разум еще мог вынести. Очистив бадью, он жадно припал к воде. На этот раз влага была чистой и пресной, без соли. Феанаро пил судорожно, большими, жадными глотками, , не позволяя себе останавливаться или задумываться о вкусе. Прохладная влага омывала воспаленное горло, смывая остатки вчерашней гнили. Опорожнив бадью досуха, он бессильно откинулся назад, тяжело дыша. Голод и жажда отступили, уступив место тяжелому, липкому ощущению собственного осквернения. Величайший из мастеров Нолдор лежал на холодном камне, с нечистотами, размазанными по волосам, и понимал, что каждая такая маленькая победа над гнусью Ангбанда все равно капля за каплей выжирает его прежнюю суть, превращая его в совершенно иное существо. Кованая дверь со скрежетом отворилась, и тюремщик, пришедший проверить, неторопливо шагнул вглубь камеры. Опустив факел пониже, орк придирчиво осмотрел пустую бадью, затем тщательно обшарил взглядом каждый угол каменных плит в поисках выброшенной грязи. Не найдя ничего, перевел тяжелый взгляд на самого пленника. В желтых глазах мучителя блеснуло злобное удовлетворение, когда он заметил размазанные нечистоты в слипшихся волосах нолдо. Тюремщик одобрительно покивал, явно довольный тем, что воля строптивого пленника кажется надломленной. Но вместо того чтобы уйти, орк внезапно сделал еще один шаг вперед. Он опустился на корточки и принялся бесцеремонно и грязно ощупывать нагое тело пленника, проникая в самые сокровенные и стыдные места с явным, нездоровым любопытством. Сиплое дыхание морготова раба стало чаще, в нем появилось новое, омерзительное вожделение. Острые шипы колючей проволоки от каждого чужого прикосновения глубже уходили в воспаленную плоть, но орк косился на колючки только с досадой, как на помеху своим поганым хотелкам, терзать эльфа ему хотелось сейчас явно не металлом. Феанаро оцепенел. Мерзость происходящего жгла его дух сильнее, чем огненные бичи балрогов. Внутри него бушевал первозданный хаос, но он заставил мышцы окоченеть, не давая врагу удовлетворения видеть его слабость или страх, выраженные в попытках отдернуться от касаний. Наконец орк с трудом оторвался от него, шумно сплюнул на пол и поднялся на ноги. Он пнул скованную ногу Феанаро тяжелым сапогом и глумливо ухмыльнулся, глядя на оскверненного, покрытого грязью узника. — Когда Владыка прикажет с тебя колючку снять, я уж тобой попользуюсь, — хрипло, с вязкой слюной процедил орк, вытирая ладонь о свои грязные штаны. — Сейчас жаль неудобно. Железо мешается. Но ничего, красавчик, подождем. Тварь напоследок с силой сжала его израненное бедро, заставляя кровь снова потечь по ноге, а затем не спеша поднялась на ноги. Подхватив пустую бадью, орк направился к выходу, тяжело топая коваными сапогами. Дверь камеры с грохотом захлопнулась. Феанаро лежал абсолютно неподвижно. Очередная изнанка ангбандского плена открылась перед ним во всей своей скотской наготе, обещая в будущем такое унижение, по сравнению с которым даже поедание нечистот могло показаться милостью. В памяти нолдорана с мучительной ясностью всплывали картины, которые он видел своими глазами во время похода по землям Белерианда. Он вспомнил разоренные стоянки синдар и авари, которые его войско находило вдоль побережья. Нолдор шли по следам орочьих банд и повсюду натыкались на следы их бесчинств. Феанаро помнил, что слуги Моргота делали с захваченными эльфийками — грязные, изломанные тела оставались лежать в грязи, оскверненные с дикой, животной жестокостью. Иногда среди разодранных, использованных тел были не только женские... . Тогда, во главе сияющего воинства Нолдор, Феанаро смотрел на это с яростью и брезгливостью великого полководца, считая такие беды уделом слабых, несчастных дикарей, не способных защитить себя. И только теперь, лежа в луже собственной крови и орочьей мочи, нагой и намертво спеленатый колючей сталью, он с леденящей отчетливостью осознал, что точно такая же участь уготовлена и ему самому. Мысль о том, что эти мерзкие, вонючие твари могут сотворить это с ним — с королем Нолдор, с величайшим из детей Илуватара, с мастером, чьи руки сотворили Сильмариллы, — парализовала его разум. Липкий пот выступил на лбу, смешиваясь с грязью на волосах, пока Феанаро вглядывался в безмолвную темноту подземелья, с содроганием ожидая каждого шороха за дверью и понимая, что его колючие оковы сейчас — это единственное, что временно защищает его от окончательного, позорного осквернения. Тяжелый скрежет засова раздался вновь, нарушив мертвую тишину подземелья. Дверь распахнулась от сильного пинка, и в камеру с хохотом и бранью ввалилась новая смена стражи. Среди вошедших Феанаро сразу узнал орка с ржавыми кусачками — того самого, что зашивал ему губы. Твари навалились на плечи эльфа с утробным, плотоядным урчанием, придерживая для удобства вожака. Металл заскрежетал, когда орк - владелец инструмента принялся методично перекусывать те десятки витков колючей проволоки, что были туго намотаны на тело Феанаро от талии до самых бедер. Каждый щелчок инструмента отзывался рывком, заставляя зазубрины с мясом выходить из воспаленной плоти. Освобожденные концы проволоки с силой пружинили, разрывая кожу и открывая тюремщикам желанный доступ к эльфийской заднице — о чем они, похохатывая, переговаривались, предвкушая забаву. То, что последовало за этим, превзошло все прежние пытки Ангбанда. Освободив нижнюю часть его торса, орки грубо перевернули Феанаро. Его уткнули лицом вниз, в холодную грязь пола, вздернули израненный зад повыше и зафиксировали в этой неестественной, позорной, намертво смотав руки и плечи кусками зазубренной проволоки, которая при каждом рывке глубоко резала кожу, лишая возможности сопротивляться. Когда в него грубо, без капли жалости сунули шершавую рукоять погашенного факела и принялись медленно, с силой проворачивать внутри, Феанаро впервые в жизни по-настоящему захотел умереть. Великое, сжигающее его изнутри пламя духа рванулось прочь, ища спасения в небытии. Превозмогая дикую, разрывающую плоть боль, он попытался совершить то, о чем твердили древние предания, — добровольно отпустить свою фэа, покинув измученную оболочку. Но сказания Валинора, истории о том, что квенди могут добровольно покинуть свое хроа, умирая от невыносимого горя или боли, лишь пожелав этого, оказались чудовищной, жалкой ложью. Разум оставался прикован к страдающему телу, не в силах вырваться из капкана плоти. Это было по-настоящему страшно: абсолютное, невыносимое страдание без малейшей возможности бегства. Орк с мерзким хохотом вытащил деревянную рукоять и пристроился сам. В этот момент Феанаро окончательно взбесился внутри, его сознание затопила слепая, яростная бездна. Он исступленно бился в руках державших его тварей, рвал кожу и мышцы о стальные зазубрины оков, но слуги Врага лишь громче смеялись, упиваясь его беспомощностью. Не помня себя от унижения, король принялся хрипло проклинать всех подряд. Он клял глумящихся над ним орков, ненавистного Моринготто, равнодушных и сытых Валар в их сияющем Амане. Он проклинал самого Эру Илуватара за создание этого жестокого мира, проклинал Арду и всю Эа. Призывал проклятие даже на самого себя вместе со своими Камнями — ибо не будь их, он не лежал бы сейчас в этой яме. Один из стоявших рядом орков, в чьих желтых глазах горела искра жестокой, извращенной смекалки, наклонился к самому его уху и со смешком подсказал: — Ты не только всеотца, ты и своего земного кляни, что не капнул мимо мамкиной дыры. Не вылез бы ты из мамки — так не лежал бы тут сейчас под нами. Феанаро резко дернулся, словно от удара молнии, и мгновенно замолчал. Слова застряли в его саднящем горле. Имя Финвэ было для него святыней, единственным чистым воспоминанием, и его он не упомянул бы в этом безумном потоке грязной ругани никогда, даже под самыми страшными пытками. Дальнейшее слилось в один бесконечный грязный поток. Им пользовались всей толпой, сменяя друг друга по очереди под мерзкое улюлюканье и пьяный гогот товарищей. Грубые, покрытые струпьями тела орков вжимали Феанаро в гранитные плиты, а ржавая проволока на его груди от каждого толчка с хрустом уходила глубже в мышцы. Эльф не мог ни защититься, ни уклониться. Из его разорванного рта доносился лишь глухой, утробный хрип, пока его дух, сотворивший Сильмариллы, тонул в пучине абсолютного, черного бесчестия. Когда последняя тварь удовлетворила свою похоть, орки решили вернуть путы в прежнее состояние. Наскоро стянув концы перекушенной проволоки, вожак скрутил их грубым узлом на его пояснице. Место новой скрутки теперь держалось непрочно, и при наличии хотя бы малейших сил его можно было бы попытаться размотать пальцами. Но у Феанаро сил не осталось вовсе. Под самый конец, уже уходя и наигравшись, палачи завершили свое глумление последней жестокостью. Подпалив просмоленный факел, они с силой сунули его горящий конец внутрь его истерзанного тела, чтобы каленой смолой прижечь кровоточащие внутренние разрывы. Огонь и кипящая смола мгновенно впились в живое мясо. Внутри Феанаро все словно взорвалось адским, невыносимым пламенем. Из его груди вырвался страшный, захлебывающийся крик, который тут же оборвался — сознание короля угасло, и он рухнул в черное беспамятство. Твари, шумно дыша и переговариваясь, покинули камеру. Железная дверь захлопнулась, погрузив темницу в первозданный мрак и удушливый запах горелой плоти. Феанаро лежал на боку, упрямо цеплялась за угасающую жизнь. Он был почти мертв. Внутри него все горело, кровоточило и казалось разорванным в клочья, дыхание едва угадывалось по слабому, редкому движению истерзанной груди. Новое место скрутки проволоки на его пояснице оставалось единственным уязвимым звеном в его оковах, но сейчас эльф не мог пошевелить даже пальцем, балансируя на самой грани между жизнью и окончательным уходом в Чертоги Мандоса. Холод. Это был первый проблеск, пробившийся сквозь плотную серо-черную пелену небытия. Ледяной воздух подземелий Ангбанда коснулся кожи, возвращая Феанаро к реальности из бездонной пропасти, где не было ни мыслей, ни боли. Сознание возвращалось неохотно, по крупицам, словно угасающий уголь, на который слабо подул ветер. Вслед за холодом пришло ощущение собственного тела, и это возвращение было страшным. Изнутри, от самого низа живота и выше, разливался глухой, пульсирующий жар — последствия ожогов от факела и внутренних разрывов превратили каждую секунду существования в непрекращающуюся пытку. Сердце билось редко, тяжело, с трудом проталкивая кровь по жилам. Каждое такое сокращение отзывалось тупой, ноющей судорогой в висках. Феанаро приоткрыл глаза. Вокруг царила все та же непроглядная, глухая тьма. Сначала ему показалось, что он ослеп окончательно, но затем в самом низу двери, в узкой щели у пола, он различил едва заметный, призрачный отсвет далекого факела. Этот слабый лучик багрового света стал единственным якорем, удержавшим его дух от окончательного ухода. Он попробовал вздохнуть. Грудь приподнялась, и колючая проволока тут же напомнила о себе, впившись в истерзанную плоть. Мысли ворочались тяжело, словно застывающая смола. Позор, боль, нечистоты, гнусный гогот тварей — все это навалилось одновременно, грозя снова утянуть его в беспамятство. На мгновение к нему подступило невиданное прежде, леденящее отчаяние: звать Мандоса, оборвать эту нить, прекратить муку. Но внутри этой сломленной оболочки, в самой глубине его существа, где хранилась память о сиянии Древ и клятве, данной в Тирионе, упрямо тлела искра первозданного огня. Этот огонь не был добрым или светлым. Теперь это был темный, ядовитый пламень чистой ненависти. Феанаро не мог умереть здесь, в этой зловонной яме, оставив Моринготто торжествовать. Сыновья. Воинство. Они должны достичь победы. Каждое внутреннее повреждение отзывалось тупой, изнуряющей мукой, но ярость, вспыхнувшая на дне его израненной души, оказалась сильнее физического оцепенения. Немыслимым усилием воли он заставил свои дрожащие, окровавленные пальцы двигаться. Вслепую, раздирая ногти и кожу в лоскуты, нолдоран нащупал на бедрах то самое место, где орк наспех скрутил кусачками перекушенные витки. Проволока здесь сидела неплотно, ее концы кололи пальцы, но это была лазейка. Первое уязвимое место в его стальном коконе. Сил, чтобы рвать железо, не было, но узел был здесь, прямо под его слабеющими пальцами. Величайший из мастеров, чьи пальцы когда-то гранили тончайшие грани алмазов, начал вслепую, на ощупь исследовать сплетение зазубренных нитей. Превозмогая липкую немощь, он принялся гнуть неподатливую черную сталь, преодолевая сопротивление. Спустя вечность истерзанный металл поддался. Кровавые витки проволоки с сухим скрежетом соскользнули с его измученного тела на холодные камни пола. Когда последние кольца с тихим лязгом бессильно опали, он сделал над собой колоссальное усилие. Опираясь на израненные руки, извиваясь всем телом и оставляя за собой широкий кровавый след, Феанаро пополз вперед. Его вела единственная, дикая мысль — месть. Он сумел добраться до самой двери и затаился в густой тени у каменного косяка, где факельный свет при открытии двери не смог бы выхватить его сразу. Ослабшие пальцы намертво сжались вокруг тяжелого, ржавого куска освобожденной проволоки — это было его единственное, жалкое оружие. Он замер, вслушиваясь в тишину и выжидая. Но истощенное тело, потерявшее слишком много крови, больше не могло подчиняться приказам разума. Перед глазами поплыли серые круги, багровые отсветы коридора в щелях двери начали двоиться, а пальцы, сжимавшие железный прут, медленно и безвольно разжались. Тяжелая, бездонная тьма беспамятства навалилась сверху, и Феанаро бессильно повалился боком на холодный порог своей камеры, окончательно потеряв сознание прямо у запертой двери.