Плен хуже смерти

Тяжелое, багровое забытье отступило неохотно. Когда Феанаро открыл глаза, он обнаружил, что лежит не у двери, а в самом дальнем, сыром углу камеры. Враги перетащили его, пока он был без чувств. Нолдоран попытался шевельнуться и с удивлением понял, что проволоки нет. И его руки совершенно свободны. Однако свобода эта оказалась призрачной: тяжелые кандалы из черного железа приковывали его лодыжки к толстому цепному кольцу, вбитому в камень пола. Он приподнялся на локтях, тяжело дыша. Старые раны от шипов покрылись сухой, темной коркой, но ожоги от бичей балрогов на груди и плечах воспалились. Они нагноились, края кожи покраснели и разбухли, а изнутри дергало такой острой, пульсирующей болью, что у него темнело в глазах при каждом вздохе. Тяжелая кованая дверь со скрежетом распахнулась, и в подземелье ввалилась целая толпа. Орки волоком втащили в камеру двух пленников — того самого маленького Авари и изможденную, бледную эльфийку в разорванном платье. Мать и дитя. Тюремщики швырнули их на колени посреди каземата, и один из них, грубо схватив женщину за волосы, повернул свою уродливую морду к Нолдо. — Гляди-ка, нол-до-ран, ты все-таки освободил руки, — осклабился старший орк, оскалив гнилые зубы. — Что ж, теперь используй их. У вас троих есть выбор. Или мы сейчас ее вот прямо тут живьем жрать начнем, а ты и малец посмотрите. Или убей этого недомерка, удави его прямо сейчас своими свободными рученьками. И она тогда останется нетронутой. Ну? Выбирай, ты его, или мы её? Маленький Авари вдруг перестал рыдать. Его плечи расправились. Медленно, словно подчиняясь какому-то внутреннему знанию, он поднялся на ноги и твердым шагом приблизился к прикованному королю. — Спаси мою маму, — тихо, но удивительно твердо произнес мальчик, глядя Феанаро прямо в глаза. В его взоре не было надежды на чудо — лишь глухая, взрослая решимость. Юный эльф стоял прямо перед нолдораном. На его детском, истощенном лице больше не было слез. Дикий лесной эльф, чей разум до этого был парализован ужасом Ангбанда, в эту секунду обрел страшную, звенящую зрелость. Он сделал последний шаг вперед, его маленькие ладони слабо коснулись израненного колена Феанаро. Мальчик потянул шею вверх, обнажая тонкое горло, подставляя его под сильные, пускай и истеразнные в кровь пальцы великого мастера. — Спаси её, — тихо, но удивительно твердо повторил он, и взгляд его черных глаз, лишенных света Древ, встретился со взором нолдо. — Пожалуйста. За спиной ребенка, зажатая мертвой хваткой двух рослых орков, безумствовала его мать. Ее одежда была изорвана, длинные волосы спутаны, а лицо перекошено от запредельного горя. Она рвалась вперед, и ее крик закладывал уши, отражаясь от глухого свода темницы. — Нет! Убейте меня! Слышишь ты, чужак в цепях, не смей! Сынок, нет! — захлебывалась она криком, пока тюремщики глумливо гоготали, поудобнее перехватывая свои тяжелые тесаки. Вожак орков сделал шаг вперед, его желтые клыки обнажились в торжествующем оскале. Он указал концом грязного ножа на свободные руки Феанаро. — Ну же, великий кузнец! — прорычал он, и его слюна брызнула на окнованный пол. — Время идет. Или твои пальцы оборвут его жалкий писк, или мои парни начнут срезать мясо с этой суки прямо сейчас. Выбирай, гордец! Нам нужен труп. Чей он будет — решать тебе. Мальчик даже не обернулся на крик матери. Он продолжал неотрывно смотреть Феанаро прямо в глаза, и в этом детском, чистом взгляде не было страха, а лишь бездонная, умоляющая твердость. — Нет, — повторил ребенок, словно отвечая и матери, и всему миру. — Только не она. Выбор был поистине чудовищным, извращенным в самой своей сути, и Феанаро чувствовал, как внутри его разума все рушится под тяжестью этого момента. Внутренний монолог короля превратился в иссушающий пожар, где гордость Нолдор сталкивалась с леденящей реальностью Ангбанда. «Вот она, твоя победа, Моринготто, — мысленно обратился он к невидимому хозяину этих глубин, чувствуя, как гноящиеся ожоги на плечах взрываются новой волной боли. — Ты хочешь, чтобы я, создатель Сильмариллов, опустился до уровня твоих грязных палачей? Хочешь, чтобы я своими руками задушил дитя? Ты бьешь не по моей плоти, ты пытаешься выжечь мою фэа. Этот малец… он смотрит на меня так, словно я Вала, способный вершить судьбы. Он отдает свою жизнь с легким сердцем, защищая мать, а я… я скован ржавым железом у этой стены, бессильный и оскверненный. Каждая искра света, что еще оставалась во мне после Валинора, сейчас гаснет в этой зловонной жиже». Он вспомнил своих семерых сыновей. Вспомнил Маэдроса, Куруфина, маленького Амраса... Как он мог поднять руку на эльфийское дитя, даже ради спасения его несчастной матери? Но если он откажется, орки исполнят свою угрозу. Они разорвут эту женщину по кусочкам на глазах у ее собственного сына, заставив ребенка сойти со ума от ужаса, а его самого — вечно слушать ее предсмертные крики в этой темноте. Выбор был чудовищным, извращенным, лишенным малейшего проблеска надежды. «Если я убью его, я спасу ее, но прокляну себя навеки, став рабом их воли, чудовищем, ничем не отличающимся от орков, — думал Феанаро, глядя на пульсирующую жилку на тонкой шее мальчика. — Если я откажусь, я обреку их обоих на ад. На глазах у ребенка разорвут его мать, и этот крик будет преследовать его ... и меня!... до конца Арды. ». В его истерзанном, горячечном разуме, сквозь пульсирующую боль гноящихся ожогов, отчетливо проступил образ его собственной матери, Мириэль. Он вспомнил то леденящее, невыносимое чувство пустоты, когда остался совсем один в сияющем Валиноре. Он вспомнил, каково это — расти без материнского тепла, зная, что самая родная душа ушла туда, откуда нет возврата. Феанаро понимал этого маленького Авари как никто другой в этой темнице. Мальчик сознательно шел на смерть, лишь бы избавить мать от ужаса гибели. И цена этой потери была ему ведома слишком хорошо. Но его собственная мать хотя бы ушла мирно, тихо уснув среди благоухающих цветов садов Лориэна, окруженная заботой Валар, а не была разорвана и сожрана заживо грязными орочьими клыками в смраде подземелий. Но даже та, валинорская потеря, оставила в сердце нолдорского принца незаживающую, кровоточащую рану на всю жизнь. Допустить, чтобы этот ребенок пережил еще более страшный, немыслимый кошмар, увидев растерзание той, что подарила ему жизнь, Феанаро просто не мог. «Ты готов отдать всё, дитя, лишь бы она не знала этой муки, — внутренний голос короля звенел отчаянной, трагической решимостью. — Я знаю эту тьму. Я знаю эту пустоту. Но если потеря матери в благословенном Амане выжгла меня дотла... Моя мать спала в цветах, и то моя душа покрылась шрамами. То что станет с тобой, если твою маму разорвут и сожрут у тебя на глазах? Нет! Я избавлю ее от зубов этих тварей. Я приму этот грех на свои руки, раз уж они свободны. Моринготто думает, что ломает меня, но я лишь спасаю то последнее, что еще можно спасти в этой проклятой цитадели». Именно эта внезапная, выстраданная мысль о матери дала ему силы переступить через последнюю черту. Лишь поэтому его измученный разум не раскололся надвое от ужаса. Взгляд Феанаро, до этого момента казавшийся угасшим, медленно налился тем самым первозданным, страшным пламенем, которое заставило содрогнуться Валинор во время произнесения Клятвы. Он не посмотрел на беснующуюся мать. Он не посмотрел на ухмыляющихся орков. Его руки легли на хрупкую шею юного эльфа. Кожа ребенка под его ладонями была горячей и отчаянно пульсировала. — Ты храбрый воин своего народа, дитя, — беззвучно, одними окровавленными губами произнес Феанаро, глядя прямо в глаза Авари. В следующую секунду его пальцы сомкнулись на горле мальчика. Эльфийка зашлась в страшном, утробном крике, который больше не был похож на голос квенди. Орки подались вперед, их дыхание перехватило от предвкушения зрелища. Феанаро сделал свой выбор. Он не стал медлить, не стал длить муку ребенка. Резким, страшным по своей силе движением кузнеца, привыкшего укрощать непокорный металл, он сжал пальцы и крутанул кисть. Сухой, отчетливый хруст сломавшихся шейных позвонков прозвучал в тишине камеры подобно удару молота. Глаза мальчика на мгновение расширились, свет в них дрогнул и погас, прежде чем боль успела отразиться на его лице. Тонкое тело обмякло, и Феанаро бережно, не позволяя ему упасть на грязный пол, опустил мертвую ношу к своим ногам. Он сделал то, чего требовал Враг, забрав жизнь ради спасения другой, но его дух в эту секунду окончательно перешагнул черту, за которой больше не существовало жалости, страха или сомнений. Он медленно поднял голову. Из его разорванного рта по подбородку потекла тонкая струйка свежей крови, но взгляд, устремленный на замершего вожака орков, был настолько леденящим и полным такой необоримой, вековой ненависти, что рослая тварь невольно сделала шаг назад, поудобнее перехватывая рукоять тесака. — Я исполнил... вашу волю, твари, — хрипло, со свистом выдохнул Феанаро, и в его голосе прозвучало нечто, заставившее факелы в лапах орков испуганно дрогнуть. — Убирайтесь. Но орки не стали уводить эльфийку. С мерзким, довольным хохотом они грубо толкнули ее вперед. Женщина рухнула на колени рядом с телом своего сына. Твари, обмениваясь лающими репликами, поспешно вывалились наружу и с грохотом заперли тяжелую железную дверь. Мрак Ангбанда снова сомкнулся вокруг узников, оставив их наедине с мертвым ребенком. Мать не стала бросаться на Феанаро с кулаками. У нее не осталось сил на ярость. Спотыкаясь, она приблизилась к обмякшему телу сына, опустилась на колени и крепко обняла маленького Авари, прижимая его к своей груди. Ее слезы падали на безжизненное лицо ребенка, а пальцы гладили его тонкие волосы. Каземат заполнился ее тихим, надрывным плачем. Феанаро сидел неподвижно в дальнем углу камеры, скованный тяжелыми ножными кандалами, и пульсирующая боль в гноящихся ожогах на плечах казалась почти неощутимой на фоне леденящей тишины, воцарившейся в его разуме. Его руки, все еще хранившие тепло оборванной жизни, бессильно лежали на коленях. Он долго слушал ее приглушенные рыдания, прежде чем разомкнуть разорванные, окровавленные губы. — Ты взрослая. — тихо произнес Феанаро, и голос его звучал глухо, словно из глубокой могилы. — Ты крепче. Ты сможешь нести это бремя. Я рос без матери. Я знаю, как это. Я знаю, каково это — просыпаться в пустоте и мерить мир ее отсутствием. Он сделал прерывистый вдох, чувствуя, как цепи на лодыжках слабо звякнули от движения. — Но мою мать хотя бы не сожрали живьем у меня на глазах, — продолжал король, и в его словах не было жестокости, лишь леденящая правда Ангамандо. — Она уснула в покое, среди цветов Лориэна. Женщина на мгновение замерла, но не подняла головы, продолжая баюкать мертвое дитя. Феанаро перевел дыхание, чувствуя, как внутри него утихает буря и остается лишь мертвая, выжженная пустыня. — Иногда тем, кто ушел, легче, чем тем, кто остался, — продолжил он, устремив невидящий взор в непроглядную темень перед собой. — Ты ошиблась, когда просила, чтобы взяли тебя. Твой сын... остался бы в лапах орков. Теперь... он свободен. Бауглир больше не властен над ним. Тихий, прерывистый звук заставил Феанаро приоткрыть глаза. Плач эльфийки изменился, превратившись в едва различимое, судорожное дыхание. В кромешной тьме камеры, где каждый шорох отражался от сырого гранита, ее голос прозвучал как шелест сухой листвы, колеблемой подземным сквозняком. — Ты прав... — прошептала она, и в этом звуке не было злобы, лишь беспредельная, опустошающая скорбь матери, чье сердце разбилось навсегда. — Его больше не коснутся их лапы. Они не сделают с ним... то, что с тобой. Она замолчала на мгновение, баюкая мертвую ношу, прижимаясь щекой к остывающему лбу мальчика. — Но ты... — ее шепот стал тише, почти неразличимым на фоне далекого, мерного уханья ангбандских молотов. — Как ты будешь жить с этим? Феанаро молча смотрел на свои ладони. Они уже были в крови сородичей. Пусть там, на причалах Альквалонде, все и было иначе — ярость битвы, сталь против стали, под крики чаек и рев бури. Там была гордость войны. Здесь, на ледяном полу Ангбанда, была лишь липкая стынь беспощадной, жестокой мерзости. Но смерть и там и там была только смертью.