Плен хуже смерти

Их уединение прервал резкий скрежет. Тяжелая дверь растворилась вновь, багровый свет факелов снова грубо рассек сырую темноту подземелья. Тюремщики вошли без прежнего лающего хохота, их повадки сделались угрюмыми и деловитыми, что пугало сильнее обычных издевательств. Один из орков с глухим стуком опустил на пол бадью с чистой водой. На этот раз на ее поверхности не плавало никакой нечисти — жидкость была прозрачной, отражавшей неверное пламя, но этот короткий проблеск милосердия служил лишь вестником нового кошмара. Старший тюремщик шагнул вперед, переводя взгляд желтых глаз с нолдорана на эльфийку, которая так и не выпустила из объятий безжизненное тело сына. — Водичка чистая, пейте, — ухмыльнулся он, обнажая гнилые клыки. — Но вам, недобитки, новое указание. Одному из вас придется вырвать второму глаза, — проскрежетал орк, и его голос грязным эхом отразился от влажных сводов. — Нам неважно, кто кому это сделает. Но если завтра, когда мы вернемся, дело не будет кончено, мы выжжем факелом глаза вам обоим. Прямо до кости выжжем. Так что выбирайте, кто из вас останется зрячим. Время пошло. С грубым хохотом орки покинули камеру, и засов с лязгом встал на свое место. Спасительная влага в бадье никого не радовала. Сквозь широкие, неровные щели между косяком и коваными досками в каземат продолжал проникать неровный, колеблющийся свет факелов из коридора. Этот тусклый багровый отсвет разрезал пространство, выхватывая из полумрака силуэт женщины. — Опять... — едва слышно прошелестела она, прижимая к себе остывающее тело ребенка. — Снова этот выбор. Они не оставят нас. Зачем им это? Феанаро не шевелился. Внутри него все горело от прошлых пыток, но разум оставался беспощадно ясным. Бауглир методично, шаг за шагом, отнимал у него все, что составляло суть живого существа: чистоту, достоинство, а теперь требовал забрать или отдать свет. Ослепнуть в Ангбанде означало навсегда превратиться в беспомощный кусок мяса, лишенный возможности увидеть врага в лицо, когда придет час расплаты. Ослепить женщину — было немыслимо. — Им нужна не наша слепота, — глухо, со свистом выдохнул Феанаро сквозь разорванные губы, не сводя взгляда с отсвета факелов. — Им нужно, чтобы мы сами уничтожили в себе остатки эльфийской природы. Моринготто питается этим страхом. Феанаро медленно повернул к ней голову. Его лицо, испачканное грязью и запекшейся кровью, в неровном свете факела казалось высеченным из камня. В его фигуре, несмотря на кандалы и позор, все еще угадывалось пугающее, древнее величие, заставлявшее подчиняться. — Сделай это, — тихо, но отчетливо произнес король Нолдор, устремляя свой взгляд на эльфийку. — Не медли. Я не стану сопротивляться. Возьми мои глаза... как виру за сына. Эльфийка судорожно вздохнула. — Я не смогу... Повисла долгая, удушливая тишина. Наконец, со стороны женщины донесся тихий, едва различимый, шелестящий голос: — У тебя есть дети? Феанаро замер. Воспоминание о сияющем Амане и родных голосах отозвалось новой, невыносимой судорогой в груди. Он не сразу смог заставить себя заговорить, преодолевая сопротивление воспаленных, разорванных губ. — Сыновья, — глухо вытолкнул он из себя. — Семеро. Эльфийка ответила еще тише, словно шепот ее шел из самой глубины угасающего сердца: — Тогда ТЫ живи. Тебе нужнее. В темноте послышался плеск и тяжелый шорох ткани по сырому камню. Превозмогая слабость, она бережно подтащила бадью с чистой водой ближе к прикованному нолдорану. — Пей, — прошептала она, и в ее голосе появилась мягкая, глубокая решимость. — А я промою и перевяжу твои раны. В темноте раздался сухой треск рвущейся ткани. Эльфийка принялась рвать остатки своих грязных лохмотьев на бинты. Осторожно, стараясь не причинять лишней боли, она омывала прохладной водой его нагноившиеся, пульсирующие ожоги на груди и плечах, очищая их от грязи и гноя, а затем плотно забинтовала худшие из повреждений. Только после этого она придвинулась к нему почти вплотную, и своими тонкими, дрожащими пальцами бережно взяла его окровавленные ладони. Она подняла их и сама положила на свою шею. — Мой малыш... не должен быть один там, в серых чертогах, — прошептала она. — Твой путь... дай мне путь к нему. И глаза. Возьми их потом. Когда мое фэа покинет хроа. Чтобы твои остались с тобой. Для побега, если будет шанс. Феанаро слушал ее, и внутри него все замерло. Он не мог выдавить ни единого слова благодарности. Ни одного. За такое не благодарят, для этого не существовало слов ни в одном из языков Квенди. Единственное, что он мог сделать для неё теперь, — это постараться дать ей уйти быстро, без лишних мучений. Он резко и безжалостно сомкнул пальцы на её горле, прекращая её земные страдания. Когда тело эльфийки обмякло в его руках, Феанаро выполнил её последнюю, жуткую волю. Пальцы мастера, некогда бережно державшие неограненные самоцветы, теперь вонзились в глазницы мёртвой женщины. В темноте ее мертвые глаза лопнули под его пальцами, как медузы, ударившиеся о камни в жестокий шторм — он видел такое пару раз на побережье Арамана и уже здесь, на изрезанном скалистом берегу Белерианда. Липкая, склизкая масса с темными прожилками крови осталась на его пальцах. Оставив ее тело, Феанаро опустился к самому полу, где массивное железное кольцо удерживало цепь его кандалов, и изо всех сил, наваливаясь всем весом своего тела, принялся расшатывать его крепление к каменной плите.