Часть 1
12 июля 2026 г., 10:41
Севика идёт по каменистому берегу, где клубится холодный и влажный туман. Её руки глубоко засунуты в карманы пальто, воротник поднят, чтобы защититься от вечерней прохлады. Она пинает камень, слушает плеск волн. И ей почти слышен другой звук, словно блестящая серебряная бусина упавшая на ровную поверхность океана. Севика качает головой и со вздохом поворачивает вглубь острова, направляясь вверх по обрыву к городу. Ей 16 лет, и жизнь на крошечном острове Заун ей уже порядком надоела.
С наступлением ночи редкая трава сменяется асфальтом, и она входит в деревню, направляясь к набережной. Севика замедляет шаг, когда в поле зрения появляется обветшалый многоквартирный дом, зажатый между рыбоперерабатывающим заводом, где работает её отец, и старым складом. Она распахивает тяжёлую дверь и поднимается на восемь лестничных пролётов, а затем идет до конца коридора. Севика вставляет ключ в замок и старается как можно тише протиснуться внутрь, встречая кислый запах алкогольной хандры.
В поле зрения появляется отец, его лицо измождено и уже искажено маской бессильной ярости.
— Опять куда-то ходила? Куда на этот раз? Наверняка с каким-то мужчиной, моряком, что ли? А? А? Ты меня позоришь, девка!
Она лишь фыркает:
— Верь во что хочешь, старик, — и проталкивается мимо него к кладовке, которую использует как спальню, упираясь одной ногой в тяжелом сапоге в дверь, и плюхается на тесную двуспальную кровать, на которой едва помещается. Он продолжает кричать и стучать в дверь, наверное, минут десять, но в конце концов сдается, наверняка снова возвращается к алкоголю, думает она.
Когда наступает утро, Севика уже на пристани с другими грузчиками, перетаскивает ящики, тюки и коробки на стоящие на якоре торговые суда и обратно. В середине утра они делают перерыв, и Севика сидит одна, единственная девушка, или уже женщина, в мире мужчин, где её никогда особо не принимали. Её оставляют, потому что она вносит свой вклад и даже больше, и потому что она уже надрала задницу единственному придурку, достаточно смелому, чтобы попытаться к ней пристать. Поэтому она курит и, прислонившись к куче груза, ждёт сигнала, который отправит их всех обратно на работу.
Когда её смена заканчивается, её снова тянет к воде, поэтому она идёт вдоль берега, как делает почти каждый вечер, гадая, что же там, если вообще что-то есть. Иногда, даже когда вокруг никого нет, её не покидает ощущение, что за ней наблюдают. Именно в такие моменты она отчётливо слышит странные звуки, металлические, скользкие, проникающие в уши, словно яд. Она чувствует непреодолимое желание найти их источник, но он не знает направления, кажется, они доносятся отовсюду одновременно, эхом отражаясь от моря до скал.
В конце концов она сдается и возвращается домой, дни и ночи повторяются, ничего не меняется.
***
Иногда вода тяжело давит на тебя. Что нелогично для сирены, которая должна процветать в холодных объятиях океана, но факт остается фактом: бывают дни, когда все твои мысли заняты тем, чтобы ускользнуть из гнезда и выбраться на большие плоские скалы на южной стороне залива Зауна. С этой точки обзора ты можешь наблюдать за людьми, занимающимися своими делами на берегу, или смотреть, как большие корабли заходят и выходят из порта, и представлять, какие забавные человеческие дела могут происходить на борту. Учитывая темный оттенок скал и твою собственную преимущественно темную серую чешую, ты достаточно хорошо замаскирована, чтобы оставаться незамеченной. Наблюдая за всем этим, ты часто тихонько напеваешь себе под нос, достаточно тихо, чтобы не привлекать внимания, или так тебе кажется. В конце концов, какой в этом вред? Если бы кто-нибудь узнал, куда ты исчезаешь, и что поешь для собственного удовольствия, что наблюдаешь за людьми, а не охотишься на них, тебе пришлось бы дорого за это заплатить. В гнезде есть правила, и главное из них — никогда не показываться, если только для соблазнения и/или пожирания кого-то другого. А твои выходки на скалах настолько далеки от хищнического поведения, насколько это вообще возможно, и близки к эксгибиционизму. Ты рискуешь не только собой, но и всем гнездом, кто знает, какая охота разразится, если тебя обнаружат. И все же тебя неестественным образом продолжает тянуть к земле, к людям.
