Аконит

Настоящее. Четвёртый год войны. Министерство магии, Лондон. Белый свет резал глаза. Я стояла у окна — одного из немногих в Министерстве, которые ещё уцелели, — и смотрела на город. Вернее, на то, что от него осталось. Лондон умирал уже четвёртый год. Сначала — медленно, квартал за кварталом, как болезнь, которую пытаются скрыть. Потом — быстро, необратимо, как лавина. Теперь это был не город, а рельефная карта разрушений: чёрные остовы зданий, провалы улиц, река, которая из свинцовой стала багровой от кирпичной пыли и того, о чём я старалась не думать. Над горизонтом поднимались столбы дыма — где-то всё ещё горело. Где-то горело всегда. Министерство магии было островом. Мы отбили его полтора года назад. Кингсли Бруствер — теперь министр, хотя это слово звучало почти издевательски в мире, где министерств больше не существовало, — лично наложил на здание многослойные защитные чары. Древнюю магию, которую он изучал годами и надеялся никогда не применять. Эти чары делали Министерство неприступным — ни Пожиратели, ни тёмные твари, ни даже дементоры, которые теперь охотились стаями над руинами, не могли пробиться сквозь этот купол. Мы жили в крепости. Работали в крепости. Допрашивали в крепости. Я провела пальцами по стеклу. Оно было холодным, чуть подрагивало от далёких взрывов — или мне это только казалось. За четыре года привыкаешь к вибрации войны. Перестаёшь её замечать, как перестаёшь замечать биение собственного сердца. Пока оно не остановится. Сзади раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. Я не обернулась. — Грейнджер. Голос Кингсли. Он был единственным, кто до сих пор называл меня по фамилии. Не «командир», не «дознаватель», не «лицо Ордена». Просто Грейнджер. Как в школе. Может быть, это было его способом напоминать мне, что я всё ещё человек. Может быть, он просто не задумывался об этом. — Да? — У нас пленный. Командир «Серых». Взяли час назад в секторе семь. Ты нужна в допросной. Я медленно повернулась. Кингсли стоял в дверном проёме — высокий, массивный, в тёмно-синей мантии министра, которая сидела на нём как военный мундир. Его лицо, всегда спокойное, как озеро в безветренный день, было чуть более напряжённым, чем обычно. Он смотрел на меня и ждал. — Командир «Серых», — повторила я. — Кто именно? — Малфой. Мир на секунду остановился. Я не изменилась в лице. За четыре года я научилась этому — держать лицо, когда внутри всё рушится. Это был первый навык, который дала мне война. Вторым было умение подавлять воспоминания. Сейчас оба навыка понадобились мне одновременно. — Драко Малфой? — уточнила я ровным голосом. — Он самый. Командир третьего сектора. Позывной «Аконит». Ты знаешь его. Это не было вопросом. Кингсли знал, что я знаю. Все знали. После того, что случилось в Хогвартсе — после МакГонагалл, после происшествия с Роном, после всего — моё имя было навсегда связано с именем Малфоя. Грязная история, которую никто не осмеливался произносить вслух, но которую помнили все. — Да, — сказала я. — Я знаю его. — Ты в порядке? Допрос может провести кто-то другой. — Я в порядке. Я вышла из кабинета прежде, чем он успел что-то добавить. Мои грубые ботинки глухо стучали по каменному полу — ритмично и ровно, как метроном. Я шла и считала шаги. Раз, два, три. Это помогало. Счёт всегда помогал — он занимал ту часть сознания, которая пыталась провалиться в прошлое. Белая комната ждала меня. Я вошла и заняла свою позицию — спиной к двери, лицом к стене. Ритуал. Я всегда стояла спиной. Это давало мне несколько секунд форы — несколько секунд, чтобы собраться, надеть маску, стать той, кем я должна была быть. Не Гермионой Грейнджер. Не девушкой, которая когда-то верила в любовь. Дознавателем. Я услышала шаги. Тяжёлые, с металлическим звоном кандалов. Двое конвоиров. Один пленник. — Заключённый доставлен. — Оставьте нас. — Но протокол... — Я сказала — оставьте. Дверь закрылась. Сталь вошла в пазы с глухим, вязким стуком. Я повернулась. Он сидел на допросном стуле. Чёрная форма «Серых» — грубая ткань, асимметричная застёжка, кожаные вставки на плечах. Никаких опознавательных знаков. Никаких гербов. Только форма — практичная, боевая, лишённая всего лишнего. Ворот был расстёгнут на одну пуговицу, и я увидела татуировку на шее — руну, чёрную, геометрическую, с краями похожими на солнечные лучи. Руну Блэков. Он изменился. Сильно. От юношеской мягкости не осталось и следа — скулы заострились, челюсть стала тяжелее, под глазами залегли тени. На скуле — свежий порез, ещё не обработанный. Губа разбита. Он не выглядел сломленным. Он выглядел как человек, который прошёл через ад и вернулся — но не совсем. Его руки были скованы магическими оковами. Он сидел прямо, несмотря на кандалы. И смотрел на меня. Стально-серые глаза. Те же, что я помнила. Те же, что мне снились. Я подошла к столу и села. Открыла папку. Взяла перо. — Имя, статус, подразделение. Мой голос звучал ровно. Механически. Так, как должен был. Тишина. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — не с ненавистью, не со страхом. С чем-то другим, чему я не могла подобрать названия. — Ты знаешь моё имя, Грейнджер, — произнёс он. Голос стал ниже, чем я помнила. С хрипотцой. — Ты произносила его иначе... раньше. Внутри что-то дрогнуло. Я подавила это. — Не играй со мной, Малфой. — Я не играю. — Он чуть наклонил голову, и свет лампы упал на его лицо иначе, высветив усталость, которую он пытался скрыть. — Я здесь. Рядом с тобой. Это всё, что имеет значение. Я отложила перо. Оно было сломано — я сжала его слишком сильно. Воспоминание нахлынуло внезапно, без спроса, как всегда. Выручай-комната. Шестой курс. Его пальцы на моей щеке. «Я никогда не причиню тебе боль, Гермиона. Никогда». Слова, в которые я верила. Слова, которые оказались ложью. Или нет? Я запретила себе думать об этом. Запретила три года назад и с тех пор держала дверь закрытой. — Имя, — повторила я. — Статус. Подразделение. Он помолчал. Затем медленно, почти лениво, произнёс: — Драко Люциус Малфой. Командир третьего сектора «Серых». Позывной... Пауза. Я знала, что он скажет, за секунду до того, как он это произнёс. — Аконит. Аконит. Цветок-яд. Цветок, который он подарил мне однажды — не сам цветок, а легенду о нём. «Аконит — это яд. Но в малых дозах, правильно приготовленный, он становится лекарством. Единственным лекарством от некоторых неизлечимых проклятий. Он и яд, и противоядие. Как и мы с тобой». Он помнил. Я встала. Ноги были ватными, но я не показывала этого. — Конвой. Дверь открылась. — Гермиона. Он произнёс моё имя тихо, почти шёпотом. Так, что конвоиры не услышали. Только я. — Ты всё ещё носишь её? Руну? Моя рука дёрнулась к левому боку — непроизвольно, раньше, чем я успела себя остановить. Там, под слоями формы ордена, под бинтами и старыми шрамами, была вырезана руна. Руна Надежды. Та самая, которую мы выверчивали кончиками пальцев на коже друг друга в Выручай-комнате. Та самая, которую я вырезала у себя на ребрах в ночь, когда думала, что потеряла его навсегда. Он знал. Откуда он знал? Я вышла в коридор, не обернувшись. Дверь захлопнулась за мной. И только там, в холодном полумраке подземелья, вдали от чужих глаз, я позволила себе один — всего один — дрожащий вдох. Почему ты всё ещё имеешь надо мной власть? Ответа не было. Только пепел на губах. Только белый свет, который резал глаза. И воспоминания. Воспоминания, которые я запретила себе помнить. Которые всё равно возвращались — каждую ночь, каждый раз, когда я закрывала глаза. Возвращались туда, где всё началось. В Запретную секцию. Пять лет назад.