Альхеда

      «Иди через пустыню» – сказал Тигнари Жозеф, дак еще и добавил, что разбойников там не водится, мамой клялся. Только шагая с лошадью по песку Тигнари припомнил, что Жозеф – сирота. Но поворачивать было поздно, поэтому пришлось прислушаться.        А разбойники как раз тут и оказались. Раздели почти до трусов, лошадь отобрали и за длинный язык чуть не поколотили. Вокруг песок, один сплошной песок, будто из сирийской пустыни и не уезжал. Так Тигнари, изнывая от жары, решил, что легче сдаться. И обессиленно осел на песке, подумав, что следует вспомнить маронитские молитвы. Прям как папка учил…       И после прочтения "Отче наш" на него опускается долгожданная тень. Тигнари приоткрывает глаза, ожидая увидеть своих предков, но видит только удивлённую морду верблюда. Аж вскакивает, игнорируя боль в башке, и подымает глаза выше. На него смотрит с точно таким же изумлением лицо какого-то аборигена, который сидит верхом как раз на верблюде. Тигнари моргает. Абориген тоже моргает. Только животина вытягивает свою длинную шею и хочет обнюхать его, но Тигнари в ужасе отскакивает, из-за чего абориген начинает лающе смеяться.              – А я уж думал ты околел! – продолжает ржать он и маронит оскорблённо хмурится, корчит рожи и хочет уж показать всю мощь австралийского английского, как думает, что этот наездник мог видеть воров.              – А пока я жив, задам тебе вопрос. Ты не видал нахальных мудаков с лошадью и кучей мешков?        Абориген ржать прекращает, насмешливо на него пялится и кивает.              – Ага. Я от них дань потребовал, ну они и поделились. Я их отпустил, – и у Тигнари кончаются цензурные слова. Маронит скользит взглядом по его животине. Старый верблюд, у него свалявшаяся черная шерсть, а ещё и обвисший горб. Пусть седло еще держится, но животина явно уже не в расцвете сил. А сидящий абориген с белыми волосами, нахальной белозубой ухмылкой и нарядом явно не местным, с кинжалом наперевес, не выглядит, как гроза всех разбойников. И если такими сейчас стали местные воровские князьки, то Тигнари страшно подумать, как выглядят рядовые. Ну прелесть какая.              – Ты не расстраивайся, – неожиданно снисходительно отвечает этот мудак. – Лошади у них все равно от жары сдохнут, а следом и они. Радостно?       Нынче разбойники вышли позитивными.              – Ты мне лучше расскажи, откуда у тебя этот старпёр? – вроде не очень выгодно предъявлять что-то мужику с оружием, но даже если это его последние мгновения жизни, Тигнари очень хочет уйти достойно. А если будут убивать, то он начистит ебальник этому сраному аборигену.       Мудак прекращает даже улыбаться, возмущение ударяет по его лицу и оно аж вытягивается. Сам наездник выпрямляется и с легкостью спрыгивает с верблюда. Как оказывается, он очень мелкий (чья бы корова мычала, Тигнари).              – Ты чё, – возмущенно фыркает он и хлопает верблюда по костлявому боку. – Это Ас-Сари! Самый быстрый верблюд во всей Австралии! Я выиграл его в бозкаши!              И от такого Тигнари прорывает на неконтролируемый хохот, отчего лицо аборигена вытягивается еще больше. Аж пасть открывается.        Самый быстрый верблюд во всей Австралии мирно жуёт своё что-то там и явно об этом не подозревает. У мудака аж ноздри раздуваются оскорблённо, кадык дергается и взгляд разъярённо бегает.              – А тебя как зовут, собака, да? – пришло время измываться Тигнари. Но взгляд аборигена становится совсем растерянным, что становится аж неловко. Даже смеяться не хочется.       Абориген протягивает ему бурдюк и фыркает.              – Я Сайно. А ты – пей, – между желанием поржать и выхлебать всю воду, маронит выбирает второе, и под тяжелый взгляд Сайно хлещет это как в последний раз. Но рука аборигена остается вытянутой, видать ждёт, когда отдадут бурдюк. И что удивительно, на этой руке вытатуированы звёзды и полумесяц. Совершенно не символ местных...       Тигнари аж водой давится, глаза пучит.              – Так ты из Индии!              – Вообще-то из Афганистана! – резко отвечает Сайно, выдирая курдюк и сам решаясь глотнуть. Тигнари припоминает, что местных жителей из данных земель таскали как погонщиков верблюдов. В условиях пустынь лошади дохли, а верблюды – нет. Но, видимо, Сайно отпустили.              Верблюд пусть и старый, но черный (может и краденый), посему пуштун не кажется таким уж и ужасным попутчиком в поисках вещей.              – Ладно, – вяло говорит Тигнари. – Если ты поможешь мне найти мои вещи, то я разделю с тобой прибыль от продажи.        Сайно не выглядит уж больно заинтересованным в этом, но просто кивает и отходит от верблюда, давая марониту на него сесть. Когда Тигнари залезает на Ас-Сари, верблюд резко подгибает свои ноги и вот уже великий торговец-маронит тыкается мордой в песок. Животине ничего, повалился на бок и лежит.              Но как-то странно лежит. Тигнари подымается и тихонько подходит к животному, которое даже глаза прикрыло.              – Что с ним? – ужас сквозит в голосе.       Сайно делает трагичное лицо и выдает:       – Околел.       У Тигнари все холодеет, он с жутким страхом смотрит в лицо этому пуштуну и дико пугается, когда Ас-Сари встает, как ни в чем не бывало. Следом начинает лающе смеяться Сайно. Маронит уже ненавидит этих двух шутников. Видать его попутчик крал верблюда, который похож по характеру.       – Залазь, – отсмеявшись, говорит Сайно, широко улыбаясь. – В этот раз не околеет.       Верблюд послушно садится, давая Тигнари неуклюже на него залезть, и они отправляются в путь. Глупо доверять какому-то афганцу, но если уж его не порешали, то вряд ли потащат в лагерь для пленных. На доверии тут держалось почти всё.       Сначала его тошнит, потом болит башка, а потом жутко мутит. Но Сайно упорно ведет его куда-то… и стоит только Тигнари прикрыть глаза, как его обливают водой с ног до головы. Они оказываются в гибберах, камень прохладный и тень прекрасная.       – Ну и зачем ты меня сюда притащил? – сипит удивлённо Тигнари.       – Неподалеку есть колодец. Если твои воры умны или имеют хотя бы пару извилин, то придут сюда. За сто пятьдесят километров тут нет ни единого оазиса. Только поселение неподалеку. Ты вышел оттуда.       Даже не спрашивает. И прекрасно знает где и какие родники. А когда обессиленный маронит падает в сон, его никто не грабит.       Ночью колотун. Тигнари аж щёлкает зубами, понимая, что проспал добрую часть дня. В соседней расселине спит Сайно, немного всхрапывая. Маронит видит спящего неподалеку верблюда и подходит к нему, дабы прикоснуться к его волшебной шерсти. Удивительно, но Ас-Сари не чёрный. У него тёмно-бурая шерсть, которая красиво переливается даже в темноте. И пока есть шанс сбежать, маронит не хочет его терять. Тигнари скользит по его морде, нервно пытаясь нащупать узду и наконец находит ее, триумфально сжимая. Но верблюд издает какой-то жалобный звук, видимо, проснувшись, и внезапно Тигнари легко сбивают с ног. И вот у его горла блестит кинжал из дамасской стали. Нога Сайно на его груди и давит. Маронит даже перестает хотеть махать кулаками, тупо смотря в дикие ржавые глаза.       – Ну и зачем? – слишком спокойно для того, у которого почти выкрали верблюда, спрашивает Сайно.       – А зачем ты мне помогаешь? – терять Тигнари нечего.       Глаза у Сайно блестят в ночи, как у волков. Жутко на самом деле.       – Потому что пустыня Виктория – мой дом. А пуштуны гостеприимны. Я не хотел оставлять человека умирать от обезвоживания. И когда узнал, что тебя обокрали те, кто Аллахом клялся мне, что эти товары – их, то решил проучить. Шерифы меня не любят, а я не люблю их.        Кинжал от горла убирают, и дамасская сталь скрывается в расписных ножнах.       – Но ты тоже пожелал обмануть меня и оставить без моего кормильца.        Сайно берёт Ас-Сари за узду и спокойно на него садится.       – И если ты выбрал путь лжи, то нам с тобой не по пути.       От такой пафосной речи Тигнари хлопает глазами и ощущает укол вины.       – А ты сам погляди: какой-то подозрительный мужлан находит меня посреди пустыни, поит, дает сесть на верблюда и тащит на привал. Я откуда знаю, может ты по женщинам соскучился и решил выбрать меня как жертву для своих дел. Притом, что я – мужик!        И от лающего смешка становится не так страшно. Сайно смягчается.       – Твоя правда… Я даже не думал. Ладно.       Он слезает с животины и протягивает свою руку.       – Давай дадим друг другу второй шанс? Я начну, – выпрямляется и даже старается улыбнуться. – Я Сайно, погонщик верблюдов из Афганистана.        Тигнари нехотя пожимает его руку и поднимает глаза на пуштуна.       – А я Тигнари. Христианин-маронит. Родился в Ливанских горах, но вместе с отцом переехал сюда. Я странствующий лекарь и торговец. А еще интересуюсь флорой данного места.       И судя по глазам, Сайно ему верит.       – Надеюсь, мы найдем твоих воров.       Тигнари впервые улыбается.       – Да. Я тоже.       Улыбка Сайно становится шире и хитрее.       – И ты поймешь, что Ас-Сари самый быстрый верблюд во всей Австралии.       – О, причем тут это! – восклицает Тигнари и опять ловит чужой хохот.        Сайно оказывается сносным попутчиком. Полночи он мирно ведет за собой верблюда, пытаясь понять, куда ж могли деться разбойники. У оазиса их не было, пусть и прождали они самые холодные часы. Зато бурдюки набиты водой доверху и Ас-Сари напился. Тигнари даже нравится сидеть на верблюде и мирно лицезреть обстановку, не своими же ногами чапать.       Но пуштун открывает рот.       – Однажды ходжа Насреддин купил на базаре за одно акча девять яиц, а в другом месте продал за ту же цену целый десяток. Когда у него спросили: «Ходжа, почему ты торгуешь в убыток себе?» — он заметил: «Не все ли равно, прибыль или убыток, только бы друзья видели, что торгую».       И поглядывает хитро, пока у маронита почти начинает дергаться глаз. Но тот ничего тяжелого не находит близ седла, ибо даже ружье Сайно таскает у себя на спине. Видимо, решил постебаться насчет того, что Тигнари – торгаш. Будто он желал не елозить с лупой по оазисам и эвкалиптам (чтоб прям коалы решили, что это – их родственник), а торговать мылом, нитками и иголками. Больно надо.       – Английскому тебя научили, как вижу, а вот юмору – нет.       И с наслаждением пялит, как пуштун опять возмущенно супится. Открывает рот, закрывает. Маронит сдерживает себя старательно, дабы не показать ему язык в ответ и поворачивает голову к востоку, наблюдая за рассветом. Столько раз проходил через пустыню, пробегал меж поселений и никогда не останавливался, чтобы пялить на рассвет. Ас-Сари останавливают и маронит с вопросом глядит на Сайно, который поднимает к нему глаза.       – Почему ты остановился? – удивленно спрашивает маронит. Неужто пуштун научился читать мысли?       – Когда я страшно много работал на англичан, то у меня не было ни секунды смотреть на рассвет. Нужно было таскать воду, вещи, следить за верблюдами. Но сейчас я абсолютно свободен и могу это себе позволить.       Свалявшаяся шкура старика-верблюда на рассветных лучах приобретает красивый бордовый оттенок (верблюд ведь темно-бурый!), а Тигнари аж щурится со света, переваривая слова Сайно. Ливанцы бежали от притеснений османов, но часто оказывались тут без знания языка. Тигнари оказался здесь, когда ему еле-еле стукнуло 15. Его отец оставил семью и отправился за приключениями и наукой. Тогда марониту казалось это очень смешным и захватывающим, но увы и ах, Австралия оказалась враждебной. Неспособные связать пару слов на английском, ливанцы сбивались в кучу. И многие из них закупали вещи первой необходимости и разбредались по всем уголкам континента. Разочаровавшийся отец сделал тоже самое, оставив в маронитском поселении своего сынишку и сам пошел торговать. Тигнари остался здесь. А чем заманили Сайно?        Колотун сходит на нет, приятное тепло треплет по лицу и волосам. Они двигаются и далее, а когда становится подозрительно жарко, пуштун выводит его к зарослям спинифекса. Ас-Сари снова послушно опускается на колени одной ловкой командой и вот Тигнари пялит на траву, непонимающе смотря на Сайно.       – Ну и что мы тут делаем? Напоминаю, ты обещал мне помочь найти мои вещи, – может, его всё-таки будут насиловать?       Но к нему в морду прилетает песок и вот он уже отплевывается от него, яростно вытирая лицо руками и озверевше пялит на пуштуна.       – А это за что?       – Проверяю, откуда дует ветер, чтобы лечь. Или ты хочешь шататься по жаре? А насчет твоих вещей… пустыня огромная, но поселения в основном в ста километрах от нас, ближе к морю и к узлам снабжения. Воры должны прийти сюда к рассвету и либо пойти туда, где мы уже были, либо двинуть к поселениям. Да и тебе надо поесть. Тут, вроде, водятся вараны. Ты ел варанов?       И по тому, как скорчилась чужая морда, Сайно понимает, что нет. Значит, попробует.       А пока пуштун выкапывает ямы в песке, маронит с наслаждением пялит на спинификс и пытается рассмотреть возможных змей и ящериц, что могут водится в зарослях. Но краем глаза замечает чей-то бежевый хвост, который двигается прямиком к пуштуну и с ужасом рявкает Сайно.       – Тайпан! Шлекке тайпан, Сайно!       Пуштун реагирует почти сразу, поворачивая башку к змее и отскакивая от нее, наступая прямо на колючки спинификса. Выхватывает тут же свое ружье и палит без зазрения совести по змее раза четыре и наблюдает, до тех пор, пока она не умирает. Глаза у него широко открыты, а сам он дышит быстро и прерывисто.       – Если бы не ты… я даже дрожи не почувствовал, – брезгливо выкидывает трупик дулом и кадык его дергается нервно.       – Когда я был совсем маленьким, меня укусила змея. Моя семья перевязала место укуса и поила меня водой, не давая спать. Я три дня промучался в лихорадке, а когда клевал носом, местные старики тут же били меня по щеке. Самое страшное воспоминание в жизни. Даже драка с британцами была не такой.        А затем он замолкает, смотря на окровавленную от колючек ногу. Маронит вздыхает.       – Дай проверю. Я же уже говорил, что я до кучи и лекарь?       Правда, вместо бинтов у них платок, стащенный с седла. Да и Сайно, как оказалось, уже давно ходит без обуви по песку. Мимоходом упомянул, что как его афганские сандалии стерлись, так денег на новые и не оказалось. Пришлось терпеть.       Но в зарослях спинификса достаточно прохладно, особенно с вырытыми ямами. У погонщика оказалось много платков (что удивительно, с орнаментом афганским, видимо, менялся с афганцами. Или подарок с родины). Ас-Сари пасется рядышком, что-то выискивая и о нём можно не бояться, Тигнари уже опробовал. Пусть верблюд и старикан, но орёт от души и предан только Сайно. Всем бы такого компаньона. И с такими думами маронит спокойно засыпает.       Чтобы проснуться к вечеру от запаха чего-то запечённого. Нехотя разлепляет глаза (пусть и спать на песке близ колючей травы не так уж и весело, но это хоть что-то) и видит Сайно, который бродит вокруг углей. Недалеко валяется туша варана и Тигнари понимает, что пуштун мелочиться не стал всякими птичками и попугайчиками, а решил все быстро. И главное, что сытно, потому что Сайно отдает сначала обглодать хвост ему. И Тигнари, слегка полив руки водой из бурдюка, ест с такой жадностью, что пуштун пялит на него максимально жалостливо и сочувствующе. Поэтому Тигнари отдает ему обслюнявленный вараний хвост, чтобы не сочувствовал кому не попадя. Самое удивительное, что пуштун не брезгует совершенно и доедает этот хвост не менее жадно, поэтому теперь маронит смотрит на него, как на тяжело больного. Опять помыв руки у бурдюка, они вместе допивают его. Благо, осталось еще три штуки.       Вечер приносит с собой холод, но они послушно ждут самой ночи (наверное, Сайно всё-таки удумал его убить). И пока Тигнари стучит зубами, обнимая себя, этой собаке хоть бы хны! Пуштун поглаживает Ас-Сари по шкуре и очень напряжённо ждет.       – Когда эти хайвоны сюда придут, ты увидишь Ас-Сари во всей красе, – почти маниакально говорит он. – Не зря же я купил его на все свои сбережения, полученные на работах!       И почему-то Тигнари вспоминает, что сначала Сайно говорил про бозкаши. Чего это он переобулся? И если что-то из этих двух утверждений правдиво, то почему он выбрал себе старого верблюда? Пусть черного, но старого. Мог же выбрать наверняка что-то получше, что будет служить лет двадцать, а не пяток. Воистину, пуштуна было трудно понять. Но сейчас он выглядел, как воин перед финальным и самым важным сражением в своей жизни.       Когда силуэты наездников начинают появляться на фоне заката, даже верблюд замирает. Воры начинают подходить ближе и теперь Тигнари понимает, что Ас-Сари трудно различить в темноте. Если бы у Сайно еще не было белой волосни, то они бы точно слились с темнотой и стали шахами ночи.       Сайно садится на верблюда и снимает свое ружье, держа его одной рукой. Глаза его блестят азартом, и он бросается к наездникам, поднимая вихри песка, от которых маронит еле уворачивается. Удивительно, но Ас-Сари прекрасно и очень быстро развивает тридцать миль в час и уносится вдаль и правда… молниеносно. Сайно, идиотина, выпрямляется и машет ружьем, отчего лошади наездников тут же пугаются, а те начинают палить. Пуштун на то резко отклоняется влево и, прицелившись на бегу, сбивает с одного паколь. От выстрела лошади встают на дыбы, отчего один из наездников падает навзничь и орет что-то на... наверняка на афганском. На каком там языке говорят земляки Сайно?       Что удивительно, стреляет погонщик все время мимо (притом, наверняка это не косоглазие), но пугает лошадей и путает воров. Пока они палят куда не попадя, но один все-таки прицеливается метко и пускает пулю… И Тигнари уже думает, что конец сейчас настигнет погонщика, но Ас-Сари вовремя пригибается, так что пуля пролетает мимо, а Сайно оказывается лицом к лицу со стрелявшим, вставая на дыбы и блестя своим кинжалом из дамасской стали. Выглядит поистине страшно, отчего наездники в секунду бросают все свои вещи и бросаются наутек, воя что-то про джиннов. Маронит, не помня себя, подскакивает к мешкам, которые бросили люди и видит, как погонщик счастливо обнимает своего верблюда за шею и целует его туда, счастливо лопоча что-то на своём родном. У него аж глаза слезятся, он смеётся счастливо и вопрошает:       – Поищи, есть ли там сахар? Или ещё что-то? Он спас меня от смерти, Ас-Сари какой раз спасает меня от смерти! Ты видел? Он как чувствовал! Смерть погладила меня по загривку!       Тигнари с замиранием сердца проверяет весь товар и сам готов запрыгать от радости. Черт возьми, да, это его мешки!       – Шайтан меня подери! Мои товары, мои вещи! – маронит хлопает верблюда по шее и когда Сайно спускается с Ас-Сари, они крепко обнимаются, начиная почти игриво бороться. Но в конце концов звонко хлопают друг друга по плечам и счастливо улыбаются. Ас-Сари тоже присаживается, устав от своего забега, а рядом с ним рассаживаются и они. Тигнари ощущает вкус победы и подымает голову к небу. Сайно вытирает пот со лба, сам вываливает язык, как собака, и тоже задирает башку. Но Тигнари вот что интересует…       – А как у тебя всё-таки оказался Ас-Сари? – и пуштун засовывает язык обратно и переводит на него глаза. Смотрит цепко, но затем смягчается.       – Такого верблюда, как Ас-Сари, не найти во всей Австралии! У нас были люди, вырвавшиеся в баи. Они часто руководили поставками верблюдов с моей земли сюда. Когда меня отпустили, я пришёл к одному такому на заработки и увидел Ас-Сари! Он уже был старым, но я захотел его почти сразу. Мечта моя была иметь чёрного верблюда. Сначала я хотел его выкупить, но хозяин предложил мне сыграть на его конях в бозкаши, а сверху доплатить. Мы и сыграли. И я... победил. Хотя бай говорил мне, что я вправе выбрать и молодняк, я твердил про Ас-Сари и он оказался у меня. Потом я понял, что это животное мудро и с ним прекрасно путешествовать. Подарок Аллаха, воистину!        И взгляд у пуштуна становится настолько мечтательным, что Тигнари не решает прервать чужой восторженный порыв.       – Да. Признаю. Просто прекраснейший верблюд. И думаю, взаправду самый быстрый в Австралии, – и не сдерживает своего смеха, когда Сайно заглядывает ему в глаза с радостью.       Они молчат еще некоторое время и Тигнари забывает про колотун, ибо бок верблюда тёплый, как костёр. А потом Сайно его спрашивает:       – Мы вернули твои товары. Что будешь делать? – и маронит удивленно на него пялится, пристально смотря в чужие ржавые глаза. И действительно, что же он хочет?       Он прикрывает глаза, а затем в башку заносится одна заманчивая мысль.       – А ты видел когда-то Большой Австралийский залив?       У погонщика начинают азартно блестеть глаза, и он качает головой. Тигнари с улыбкой продолжает.       – В таком случае, соглашаешься ли ты увидеть со мною данный залив и сделать Ас-Сари нашим общим вьючным животным, для продажи?       И Сайно снова крепко его обнимает. А это значит, что он глубоко согласен.       Пуштун показывает себя прекрасным знатоком пустыни Виктории, выводя его к низинам и давая переждать самые опасные часы в тени эвкалиптовых деревьев, и терпеливо ждёт, когда Тигнари прекратит ковырять кору и разглядывать чахлый ствол. Затем тащит его к источнику и, маронит клянется, сам бы он никогда не увидал воду. Там они опять набирают курдюки и отмываются от грязи, как могут. У Тигнари пока лишь благородные усы, тогда как Сайно хвастается своими бакенбардами. И маронит всё цепляется взглядами за татуировки. Эти полумесяцы и звезды…       Вскоре они натыкаются на поселение, в котором живёт даже бывший английский офицер со своей женой-аборигенкой. Сайно почему-то в миг теряет свою великодушность и смотрит на джентльмена враждебно, а его рука на каждое движение тянется к кинжалу. Зато Тигнари распродаёт свои вещи на славу и даже убеждает людей дать ему побриться. Офицер вместо денег вытаскивает им карту и наконец они могут уточнить маршрут. Только вот Сайно не благодарит и продолжает отмалчиваться. Сидит только с картой и мрачно её рассматривает, поднимая ждущие глаза на маронита. И даже не ночует в доме, предпочитая спать близ Ас-Сари.       Только когда они двигаются в путь, Тигнари фыркает.       – Ну и к чему всё это выступление?        Сайно отворачивается, мрачно смотря куда-то в тёмное небо.       – Когда я был молод, британцы вошли на мою землю и объявили нам войну. Мой отец выдал мне жеребёнка и сказал сваливать в горы, чтобы нас точно не достали. Плохое времяпрепровождение для подростка. Мы полтора года жили как звери, пока британцам не попались в плен. А там и война кончилась. Один из них, усатый такой кафир, узнав, что мой папашка был кучи, ну, кочевником, и я всю жизнь таскался на верблюдах, предложил мне стать на новой земле погонщиком. Я воспротивился, но мой отец решил все за меня. Как оказалось, наше племя слишком серьёзно было… вырезано. Ну и притащили меня сюда с другими. Кто оседлый, кто как я.       Он останавливается и притихший Тигнари смотрит на его тяжёлое и серьёзное лицо. Пуштун скользит взглядом по звёздам и резко выдаёт:       – Звёзды.       Тигнари теряется.       – Что?       Сайно косит на него взгляд и даже улыбается, радуется, что сбил с толку, псина.       – Тут совершенно другие созвездия. Я всю жизнь ориентировался по звёздам, а когда меня притащили сюда, я очень-очень растерялся. Пришлось привыкать.       И они опять отправляются в путь. Ас-Сари мирно идет инноходью, а Сайно наконец продолжает.       – Англичанин обещал нам хорошую жизнь и зарплату. А в итоге мы все горбатились за гроши в жару, в холод. Болезни, хищники. А чтобы мы не сбежали, он всем нам вытатуировал эти звёзды с полумесяцами. Мол, что мы афганцы, вернуть сбежавших. Мы бастовали, восставали. А все зря. В итоге, оттого что у меня не было семьи, он отпустил меня после десятка лет работ. Я эту пустыню Викторию знаю, как родной стан.       Тигнари замолкает, дотягивается до головы пуштуна и треплет его по длинным волосам и они снова останавливаются. Смотрят на рассвет и маронит тоже больше не отказывает себе в таком удовольствии. Потому что рассвет правда красивый и потому что Сайно действительно свою свободу выгрызал зубами. И Тигнари ощущает себя глубоко польщённым, что такой пуштун с ним возится.       В одну из остановок, пока Сайно пытается найти достаточно глубокие пещеры для того, чтобы спрятаться от жары и напиться воды, Тигнари решает пересказать ему новости.       – Слышал, что корейцы рвутся на Ближний Восток.       Сайно на то фыркает.       – И че им там делать? В гарем к султану проситься или шейхами становится?       Тигнари становится невыносимо смешно от такой сцены. Это же сюрреализм.       – Ага. И рожать им детишек.       Пуштун ловит настрой и добавляет:       – Будучи мужиками.       И они оба гогочут.       За тройку дней они добираются до солёного озера Терренса и Сайно первым бежит пробовать его на вкус, а потом отшатывается, дабы взять бурдюк и хлебать из него. И правда солёное. Тигнари сначала смеется, а потом пробует сам. И повторяет то же самое. Так они смеются вместе. Маронит вскоре сам пробует охотиться на местную фауну (но только на ту, которая достаточно съедобна) и попадает даже с больших расстояний с первого раза. Сайно смеётся и теперь треплет его по голове. Они едят ягоды и даже успевают поймать кенгуру. И к марониту закрадывается все больше мыслей о том, что можно пригласить Сайно к себе в маронитское селение. Что можно убедить его осесть хотя бы на какой-то сезон. Пуштун так-то хороший, честный и умный, пусть и с юмором туговато. Но он спас несколько раз Тигнари жизнь, а затем еще и вернул украденное.       Когда пустыня резко обрывается, замирает Ас-Сари, а за ним Сайно с Тигнари. У маронита внутри всё дрожит, мурашки кусают позвоночник и заставляют выпрямится. Он выдирает узду и сам гонит верблюда к краю земли, чтобы животина остановилась в метрах пяти. Вслед за ними летит обескураженный Сайно с ошалевшими глазами (подумал, что щас маронит скинется с драгоценным верблюдом?). Тигнари спешивается находу, во все глаза смотря на воду, на волны, на то, где вода смыкается с ярко-синим небом. Сайно становится рядом и видно, как он часто-часто дышит от восторга, пережитого ужаса и видно, как бегают его глаза. Даже верблюд вытягивает свою шею, смотря на воду.       Они находят спуск с утёса, и погонщик тащится со скоростью улитки, аккуратно спуская Ас-Сари. На все возмущения маронита, мол шевелись, он отмахивается. В итоге они весь солнцепек спускаются и выходят лишь к закату. Изжарившийся маронит почти прыгает к берегу, раздеваясь находу, что накидка аж летит Сайно в морду. Пуштун особо не медлит и точно так же молниеносно раздевается, оставаясь в одном нижнем белье и бежит стегать Тигнари своей мокрой одеждой. Но под конец они выдыхаются и заплывают глубже. Они вместе провожают солнце, их обоих слепит. Но когда маронит оборачивается к Сайно, то его лицо оказывается слишком близко. Щетина его колит, а от губ Тигнари очень теряется и уходит под воду (то ли от напора пуштуна на плечи, то ли…). Его вытаскивает перепуганный Сайно и хлопает глазами с вопросом. Маронит тут не решает проигрывать и сбивает погонщика с ног, дабы устроить возню в песке. Так они кусаются и перекатываются, как щенки. А о капитуляции начинает молить пуштун только тогда, когда Тигнари вцепляется зубами в переносицу.       Все остальное время они проводят, сидя на берегу, и провожая солнце. Привалившись друг к другу, они дышат в унисон и очухиваются лишь когда Ас-Сари обнюхивает их головы, убеждаясь, что они не сдохли. Тьма наступает и становится холодно, поэтому они в спешке одеваются и Тигнари оборачивается на Сайно, который оглядывает свой дамасский кинжал. Таким бы точно танцевать дабку, ведь он будет блестеть… и маронит понимает, что соскучился по своему селению. Если пуштун уже долгий отрезок жизни кочевал в гордом одиночестве, то Тигнари так не мог. Пусть у него был крутой характер и потребность в уединении, но общество своих ливанцев он любил и жизни без них не представлял. Это же его родня.       – Откуда у тебя кинжал-то этот? – интересуется Тигнари, стараясь не подавать признаки тоски.       Сайно внимательно вглядывается в его лицо, даже слишком долго, а затем играется с оружием, перекидывая его из одной руки в другую.       – Я спас одного бая, который совершал переход через пустыню. Разогнал разбойников, а он отблагодарил меня в ответ этим кинжалом. Моя гордость.       Маронит пересиливает себя и выдает.       – Этим хорошо танцевать дабку. Не желаешь ли ты присоединиться к нам в танце?       До Сайно всё доходит быстро. Глаза его начинают блестеть не то слезами, не то удивлением. Но когда Тигнари протягивает ему руку, он с энтузиазмом её берёт.       Дальнейший путь они так и проходят, крепко держась за руки. Верблюд уже выполнил все свои обязанности транспорта и теперь заслуживает долгого-долгого отдыха. Тигнари описывает пастбища близ деревни, её мироустройство и упоминает тот инцидент с Жозефом, от которого Сайно хохочет. Они выходят из пустыни к деревьям и жизни, к каким-то поющим птицам. Пуштун признает, что скучает по соловьям. Тигнари признаёт тоже самое и друг другу они широко улыбаются.       Звёзды исчезают, небо багровеет и выходят они к селению. Собаки захлёбываются лаем, пока Сайно держит Ас-Сари, дабы он никуда не дёрнулся. Но верблюд всё же ухитряется плюнуть в одного из псов, отчего тот с визгом прячется в своей конуре. Народ на данное представление подрывается, выходит из своих домов и останавливается в ступоре. Они пялят с удивлением на Тигнари, потом на Сайно, потом на Ас-Сари. Один из ливанцев вопрошает:       – Это духи?       Тигнари сразу отрезает:       – Сам ты дух! Я вернулся, говорю, и привёл вам нового жильца! Это Сайно.       Кто-то в толпе ухмыляется.       – Собака?       Тигнари улыбается в ответ под немой ужас Сайно.       – Ага, моя. Просто обрела разум и стала перевёртышем.       И получает крепкую затрещину от пуштуна под общий гогот от этой сцены. Затем они все крепко обнимаются и Жозеф, из-за которого впросак попал Тигнари, пытается погладить Ас-Сари, за что от верблюда ему прилетает меткий плевок в морду. И пока животина орёт от ужаса, маронит смеётся и фыркает.       – Это тебе за обманку!       И деревня тут же просыпается, чтобы дать им воду и еду, чтобы дать кров и поставить в загон своенравного снайпера-верблюда. И гладковыбритый Сайно выглядит куда красивее, чем обросший. И волосы у него красиво кудрявятся, причёсывать сплошное удовольствие. А все детишки, увидав верблюда пуштуна, лезут с просьбой дать прокатиться или погладить, на что погонщик дает это с большим энтузиазмом и пока Ас-Сари расхаживает туда-сюда с гурьбой пацанов на нём, Сайно этой картине лишь улыбается, пока привалившийся к нему сбоку Тигнари вычитывает последние новости в газете.       – Абдалла Второй умер! Мой батя любил о нём добрым словом поминать, а тут и вправду поминать надо..       Пуштун на то пожимает плечами, вертя головой за верблюдом.       – Понятия не имею кто это, – и Тигнари хмыкает.       – Ревнуешь Ас-Сари?       – Нет. Слежу, чтобы он никого не затоптал и не обплевал. Не думаю, что твоя деревня будет рада пусть и чёрному, но скверному верблюду. Он же тоже народа особо не видел.       Сайно, слава Богу, по кочевой жизни жутко не тоскует. Так он и набивает репутацию у селян, то используя пастушеские навыки, то хвастаясь своим кинжалом. Местные теперь не сильно его сторонятся и даже сами могут подойти и задать вопрос, то про верблюда, то про татуировки. Он даже находит общий язык со старейшинами, которые показывают маронитские кресты на запястьях. Когда их преследовали османы, они выбивали такие кресты. Сайно же, скрепя сердце, говорит про британцев и они дружно их поносят, как настоящая крепкая община. Тигнари им улыбается, ожидая, когда деревня наконец решит принять пуштуна в их ливанские ряды. Пусть по вере другой и говорит на их языке с акцентом, но зато трудолюбив и вполне добр.       И на одной из свадеб местных, глава деревни встаёт из-за стола и решает дать своё добро на проживание Сайно. Старейшины почтительно кладут руку к сердцу, глава деревни произносит торжественную речь и в один день случаются даже два праздника. Сайно прислоняет свою руку к сердцу, зажав кинжал, и клятвенно обещает служить деревне до самой смерти. А пуштуны, как известно, своих клятв никогда не нарушают. Самые надёжные люди мира.       Под вечер, когда музыкант отбивает ритм на танбуке, а все ливанцы встают в дружную полосу, держась за руки, Тигнари весело зовёт Сайно встать в центр, дабы его кинжал блестел, как звёзды на небе. И пусть сначала он отнекивается (но глаза его на фоне огня горят желанием пуститься в пляс точно так же), но вскоре уже оказывается зажат меж двумя парнями и под общий вой, улюлюканье и веселье рьяно пускается в пляс. А Ас-Сари всё празднование катает прекрасную невесту в белой фате и его чёрная свалявшаяся шкура отливает бордовым. Красиво.       А дело было в конце девятнадцатого века. И где-то близ Большого Австралийского залива есть деревня с ливанским населением, которое сказывает про пуштуна-кочевника с чёрным стариком-верблюдом, которые крепко впились в национальную память напополам с гордым маронитом, чьи способности торговли и красноречия превратили эту деревню в прекрасный центр торговли. И пусть в будущем случилось много чего, главное, что осталась память.

МИР.