Heretic Pride

I see the bad moon arising

I see trouble on the way

I see earthquakes and lightnin'

I see bad times today

Credence Clearwater Revival

Гавриил никогда по-настоящему не хотел иметь раба. По сравнению со старшими братьями его можно было бы назвать анархистом. Его старик совсем не обрадовался бы, узнав, что сын не в восторге от всей этой темы с подчинением людей против их воли. А мать — благослови её холодное, мёртвое сердце — вероятно, упала бы в обморок, если бы услышала, что он на самом деле думает о семейном бизнесе. К счастью, Гавриилу было плевать на чужое мнение, особенно на мнение своей семьи. Но он прекрасно понимал: высказывать свои мысли открыто — значит нарисовать мишень себе на лбу, а он очень любил свои мозги там, где они есть. Любил он и свои деньги, которые испарились бы в мгновение ока, если бы отец узнал, что сын не собирается продолжать семейное наследие. Поэтому он заглушил эту часть себя. Напрочь игнорировал тревожные звоночки, буквально кричавшие где-то глубоко внутри, что это всё, чёрт возьми, выглядит просто ненормально. И когда вид какого-нибудь бедолаги в ошейнике стучался в дверь его сомнительно присутствующей совести, он ни разу не ответил. Но благодаря чисто американскому комбо из инфаркта и инсульта папаша дорогой теперь отъехал на тот свет. Так что Гавриилу больше не надо было притворяться. Он со вздохом прислонился к стене, жалея, что не оказался таким же умным, как Кастиэль, когда Михаил пригласил их всех на эти так называемые поминки. Мелкий засранец с идеально выверенным сожалением отказался присутствовать, представив безупречно дипломатичное, вежливое, но совершенно выдуманное оправдание. Он показал своё мрачное лицо на похоронах, пожал несколько рук и испарился без следа. Михаилу было, в общем-то, наплевать. Касси был приглашён лишь из вежливости; у их сводного брата не было настоящих связей с отцом, кроме того важнейшего вложения спермы, которое вообще включило его в список наследников. Дорогой папочка отослал Гавриила в школу-интернат в нескольких штатах отсюда, как только это стало законно возможно — лишь потому, что тот оказался бетой. Кастиэль же, чьё «преступление» состояло в том, что он родился вне брака, вырос совсем один за городом, в компании одних репетиторов и нянек. Счастливый ублюдок. Сам Гавриил не видел близнецов годами — с тех пор, как те улетели в страну чая и лепёшек расширять семейную империю. Гавриил же с радостью переехал на другой конец Штатов, где спускал карманные деньги на наркотики и вечеринки и закончил колледж со средним баллом 2.0 — правда, на пару лет позже, чем следовало. Теперь это не имело значения. Диплом был бесполезен, раз он мог прожить остаток жизни на одни проценты от наследства. Что он и собирался сделать. Зачем работать ради того, что у тебя уже есть? Люди, которых он не знал — и знать не хотел, — слонялись по пафосно сверкающему залу, собирались в кучки, шушукались и выстраивались в аккуратные очереди к его братьям. Никто не знал, кто он такой, а те, кто знал, правильно истолковали пару бокалов шампанского в обеих его руках как яркий сигнал не подходить. Закатив глаза, он опрокинул один из них себе в рот, когда очередной желающий подняться по социальной лестнице выражал глубочайшие соболезнования, параллельно рассыпаясь в комплиментах щегольским туфлям Люцифера. Ночь тянулась бесконечно. Большинство людей разошлись после того, как Михаил и Люцифер ускользнули в дальние комнаты. В какой-то момент Гавриилу надоело наблюдать за людьми, и он начал развлекаться, загадывая, насколько далеко сможет зайти, прежде чем немногие оставшиеся гости догадаются, что он над ними издевается. Когда один мужчина, сложив два и два, побагровел от ярости, Гавриил воспринял это как сигнал найти другое место. Он осушил уже примерно десятый свой бокал шампанского, прихватил ещё два и отправился искать уединённую комнату, чтобы напиться посильнее. Пошатываясь от лёгкого опьянения, он ввалился в комнату, которая, как он забыл, была кабинетом отца. Там было не так пусто, как ему бы хотелось. Михаил уже был там, в окружении кучки важных на вид придурков в тёмных костюмах; огонь трещал в камине, отбрасывая на всех драматические тени. Он закинул ноги на отцовский стол, будто тот принадлежал ему — потому что, о, точно, так и было. Михаил получил активы здесь, в Штатах, а Люцифер — всё за границей. — Гейб! — воскликнул он, и в его глазах вспыхнула теплота, которая могла бы обмануть любого, кто не рос в одном доме с этим человеком. — Я как раз рассказывал этим господам, какое это удовольствие для меня и Люца — видеть тебя здесь сегодня вечером. Разве не здорово снова собрать семью вместе после столь долгого времени, несмотря на такой прискорбный повод? Гавриил ухмыльнулся, надеясь, что это не выглядит слишком криво. — О, это просто чертовски восхитительно. Шампанское определённо стоило восьмичасового перелёта. Раздался громкий, фальшивый смех, и Михаил величественным взмахом руки отпустил свою стаю прихлебателей. Они рассмеялись вместе с ним, раскраснев­шиеся и ослеплённые его вниманием, а затем разбежались, как тараканы. Никто не хотел рисковать столкнуться с плохой стороной его брата — как обычно. Михаил окинул его взглядом с ног до головы, слегка покачивая дорогущими туфлями. — Ты прячешься, младший братишка, — снисходительно сказал он, указав на один из бокалов, которые Гавриил очень старался не выпить последние пять минут. Тот передал бокал, решив, что бороться не стоит, и брат сделал выверенный глоток, пока сам Гавриил, плюхнувшись в ближайшее кресло, боролся с желанием помассировать виски. Под острым, неодобрительным взглядом Михаила он закатил глаза. — А что мне здесь ещё делать, Майки? Ты же знаешь, это не моё. Михаил фыркнул. — Да, полагаю, здесь слишком мало стриптизёрш. — Он размашисто указал бокалом на роскошные картины и книги, украшавшие полки семейного дома, теперь безжизненные и пыльные, когда их отец наконец отбросил копыта. — Зато грязи полно, что больше в твоём стиле. Он не поддался на этот маленький укол: это было далеко не то, что могло бы его действительно разозлить. И Михаил это знал — холодная, вежливая улыбка будто приклеилась к его лицу. Это была обычная игра, которую Гавриил прекрасно умел вести. — Тебе стоит нанять прислугу получше, — небрежно парировал Гавриил, театрально приподняв бровь и проведя пальцем по боковому столику. Он стряхнул пыль с кончиков пальцев, сморщив нос. — Здесь всё разваливается к чертям. Улыбка Михаила стала чуть более хищной. — Нанять, — произнёс он это слово так, будто оно ему чуждо. — Как мило. — Ну, я имел в виду — раз прислуги теперь нет. — Наверное, продали на аукционе, подумал он, заметив явное отсутствие ошейников среди обслуги на приёме. Михаил наклонил голову набок. — Полагаю, ты не слышал? Гавриил почесал шею, откинув подбородок назад, будто ему скучно. Так и было, отчасти. Майки всегда был таким чертовски таинственным. Но он заметил мелькнувший в глазах старшего брата отблеск — искру неподдельного веселья. И это, как всегда, заставило его насторожиться, потому что большинство вещей, которые его старшие братья считали весёлыми, можно было бы вписать в справочник испанской инквизиции. — Не томи, — сказал он, игнорируя настойчивый внутренний голос, кричащий, что он не хочет этого знать. — Какой очередной семейный скандал я пропустил? Михаил фыркнул. — Ничего особо драматичного. Пожалуй, мне стоит радоваться, что до тебя это не дошло. Похоже, юридический отдел действительно хорошо сработал, раз всё осталось… без огласки. Гавриил прикусил язык. Покрутил шампанское в бокале. Заставил себя переключить внимание на другие вещи в комнате, ясно давая брату понять, что не собирается играть в эту игру, что бы это ни было. — Один из отцовских рабов, — бесстрастно продолжил Михаил, будто обсуждая погоду, — чуть не сбежал. Это привлекло внимание Гавриила. Он выпрямился. — Правда? — В наши дни почти неслыханное дело, чтобы рабы пытались сбежать — не с тем удобным маленьким чипом в ошейнике, которым папочка так гордился. А уж сбежать отсюда… такого просто не могло произойти. Михаил победно улыбнулся, прекрасно понимая, что зацепил Гавриила с потрохами. — О да. Этот маленький шлюшонок перерезал свой ошейник. Пришлось за ним немного побегать. Внутри у него всё поёжилось от выбора слов брата. То, что он назвал раба шлюхой, наводило на определённые мысли. Насколько Гавриил знал Михаила, это была не просто грубость. Он и не подозревал, что у отца всё ещё были такие рабы. От этого в желудке свернулся мерзкий, отвратительный комок, от которого хотелось избавиться как можно скорее. — Но его поймали, я так понимаю? — спросил он, уже зная ответ. Иначе Михаил не поднял бы эту тему — слишком позорно. — Да, — сказал брат так, будто маньяк благоговейно провёл пальцем по любимому ножу. — Нельзя допустить пятна на семейной репутации. Пошли бы слухи. — Верно. — У Гавриила сердце колотилось так сильно, что он чувствовал пульс в ладонях. Он не был уверен, почему. Ему, в общем-то, было плевать, что происходило здесь с рабами. Несмотря на то, откуда взялось их состояние, отец по большей части обращался с ними как с персоналом. За исключением зарплаты и возможности уволиться, естественно. Его доводы — как для семьи, так и для прессы — всегда сводились к тому, что мужчина должен правильно и ответственно заботиться о своих вещах, и тогда они будут лучше работать. Это позволяло Гавриилу с фантастической лёгкостью притворяться, что этих проблем не существует. Особенно после того, как он уехал. Когда он получил известие о смерти отца, у него едва ли промелькнула мысль о его рабах. Насколько он знал, их тут же продали на аукционе, а вырученные деньги — капля в море их общего наследства. — Я думал, их всех продали. Улыбка Михаила стала шире. — О, остальных — да. Но у Люца была определённая… слабость к этому, — сказал он, будто речь шла об одной из отцовских люксовых машин, а не о человеке. — Отец приобрёл его во время поездки в Лондон, давным-давно. Конечно, он знал об интересе Люцифера. Соответственно включил его в завещание. Несмотря на тщательно демонстрируемое равнодушие, Гавриил не мог подавить инстинктивный приступ сочувствия. Принадлежать любому из старших братьев — это… несчастная жизнь, даже по меркам раба. Неудивительно, что тот пытался сбежать, зная, что его передадут Люциферу. — Как… мило, — скривился он. — Полагаю, он не был в восторге от этой идеи? Брат рассмеялся. — Как будто это имеет значение, — прогоготал он, будто Гавриил сказал что-то нелепое и уморительное. — Но, наверное, нет. Он чертовски старался сбежать с земель Люцифера. Даже почти преуспел, кстати. Господи. Бедняга, должно быть, был в отчаянии. — Могу поспорить, Лулу это не понравилось. Михаил наклонил голову набок с лёгкой улыбкой. — Нет, не понравилось. Хотел избавиться от этой твари — собственно, его можно понять. Нельзя допустить, чтобы непослушный маленький выродок портил репутацию семьи или заронил идеи в головы остальных. Он расслабился. — Так он его продал? «Прощай, раб, было весело»? Зубы Михаила блеснули белым в тусклом свете — слишком острые, чтобы это было комфортно. — Не совсем. Желудок Гавриила болезненно сжался. — О? — Он определённо собирался. Знал нескольких покупателей, которые с удовольствием занялись бы его… перевоспитанием. Гавриил слегка позеленел от неприятных ощущений в животе, но Михаил был слишком увлечён самодовольством, чтобы это заметить. — К счастью, я его отговорил. Он не мог позволить другим своим рабам думать, что те могут так себя вести и отделаться столь легко, понимаешь. У Михаила блестели глаза, пока он это говорил, а Гавриил тяжело сглотнул, услышав намёк, что перевоспитание — по мнению извращённого мозга его брата — слишком лёгкое наказание. Альфа ухмыльнулся, будто услышав его мысли. — Вместо этого он передал его мне. По моей… — он ухмыльнулся, — просьбе. По спине Гавриила ползли мурашки от холодного ужаса. Конечно, Михаил мог чуять его дискомфорт, несмотря на всё мастерство притворства. Он развалился, как довольный лев на троне, облизывая кровь с клыков. Он одарил Гавриила яркой, опасной улыбкой, на которую свет огня отбрасывал нечёткие тени, и хлопнул в ладоши. — Может, хочешь посмотреть на результат моих трудов? Нет. Нет, он бы не хотел смотреть. Каждый инстинкт внутри него буквально вопил, чтобы он на это не смотрел. Но он прекрасно понимал: сказать так — значит безоговорочно проиграть в игре, которую вёл Михаил. Значит провалить какой-то тест. Он не то чтобы боялся своего брата. Но отсутствие страха — не отсутствие здравого смысла: Михаил может превратить его жизнь в ад и сделает это, если сочтёт необходимым. Если это будет в интересах фамилии Морнингстар или его собственной репутации. Он всегда бросался на кровь в воде, как акула, всегда выкорчёвывал слабости с безжалостной эффективностью, делая то, что, по его мнению, нужно было сделать. В прошлом он ясно давал понять, что считает отца слишком мягким с Гавриилом. Никогда не скрывал этого — хотя тогда это не имело особого значения. У Михаила была вся власть, а у Гавриила — вся защита, что ему требовалась, от отца. Кроме нескольких впечатляющих ссор, ничего из этого не вышло. До него начало доходить, что у Михаила внезапно стало гораздо больше власти. А у Гавриила — гораздо меньше защиты. Так что он пожал плечами, откинулся в кресле, закинул одну ногу на другую и сложил руки за головой. — Ладно, Майки, твоя взяла. Знаю, как ты любишь хвастаться своими игрушками. Михаил ухмыльнулся, и Гавриилу отчётливо показалось, что он всё-таки проиграл эту игру. Но было уже слишком поздно. — Шевелись, — сказал брат обманчиво приятным голосом. Он убрал ноги со стола и повернулся вбок, и на мгновение Гавриил подумал, что тот обращается к нему; он озадаченно посмотрел вверх. В животе всё сжалось. Раб медленно выполз из-за стола. Неровно двигаясь на коленях, низко опустив светловолосую голову, руки скованы за спиной изящными тонкими наручниками. На нём была одежда, слава богу, хотя, конечно, это какие-то ниточки из кружева и блёсток, едва прикрывавшие тело. Они не скрывали синяков — чёрных и лиловых пятен по всей бледной коже. В рот вставлен круглый открытый кляп, держащий зубы раздвинутыми. Ниточка слюны тянулась по подбородку и груди. Гавриил просто смотрел. Отдалённо он понимал, что лучшее, что он мог бы сейчас сделать, — это встать и убраться отсюда как можно быстрее. Раб, вероятно, думал бы то же самое — вероятно, пытался бы это сделать, если бы мог, — но его зрачки были крошечными точками, будто он застыл в каком-то ступоре. Одурманенном. Он смотрел в пол пустым, стеклянным взглядом. В ужасе, несмотря на коктейль транквилизаторов, которым его накачал Михаил, — он дрожал всем телом, мышцы дёргались и подрагивали даже в тёплом, дымном воздухе. Гавриил никогда не был так рад быть бетой. От этого омеги, должно быть, ужасно фонило отчаянием. У Гавриила вспыхнула ненависть к навязчивым прилипалам, с которыми ему пришлось общаться весь вечер: сколько из этих чёртовых альф знали по одному лишь запаху, что этот человек здесь? Сколько проигнорировали его, продолжили свой путь, довольные тем, что он страдает, ведь он всего лишь раб? Сколько из них… воспользовались им? И, чёрт возьми, Гавриил не мог перестать смотреть — особенно на свидетельство попытки его побега. Под слишком тугим ошейником, затянутым выше, чем следует, на шее темнела страшная рана. Сочащаяся прозрачной жидкостью и немного кровью, ровное кольцо изуродованной плоти. Обожжённой. Похоже, раб двигался недостаточно быстро для брата. Скучая, подперев рукой голову, Михаил ткнул его в ребра, как начинающий психопат — свою жертву. Омега прерывисто вдохнул, дёрнулся в сторону, будто его ударили электрошокером. Пытался отодвинуться от хозяина как можно дальше, паническими движениями, от которых Гавриила чуть не вывернуло на ковёр. Михаил с лёгким разочарованием бросил взгляд вниз, в остальном оставаясь совершенно равнодушным. — Маленькая шлюха всё ещё не совсем запомнила своё место, к сожалению. Знает, что нельзя двигаться без моего разрешения. Быстрым, бесстрастным движением, даже не вставая с кресла, он пнул раба в спину и сбил его на живот. Как будто тот и без того не сломлен, как будто вообще представляет какую-то угрозу. А затем, что ещё хуже, раб совершил непростительную ошибку — издал сдавленный звук боли, отшатнулся, закрыл глаза и попытался вырвать руки из оков. Этого, похоже, оказалось достаточно, чтобы Михаил счёл нужным поставить ногу ему на шею. Омега замер. Мгновенно. Едва осмеливаясь дышать. Гавриил сам замер так же неподвижно — даже как бета, он буквально ощущал запах страха этого человека, едкий и болезненный. — Хотя я не думаю, что он снова попытается сбежать, — непринуждённо продолжил Михаил. Неторопливо. Будто не держал жизнь человека под подошвой своего ботинка. Гавриил пытался протолкнуть слова, безнадёжно застрявшие в горле. Истерически пытался отшутиться, выскользнуть из комнаты, как делал бесчисленное количество раз, когда чувствовал, что вот-вот начнётся что-то плохое. Но не смог. Не смог. — Что-то не так, Гавриил? Во рту у него пересохло. Сердце медленно стучало в груди, вяло, будто он маленький зверёк, прячущийся от большого хищника. Он сглотнул. — Он… Чёрт, нет. Это неправильно. Слишком похоже на то, что ему не всё равно. — Этот… эм. А он хорошенький, да? Чёрт, чёрт, чёрт. Голос его дрожал. Он снова сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках, тошноту, скручивающую желудок в узлы, пока взгляд брата, холодный, как у рептилии, скользил по нему, словно удавка. — Пожалуй. Люцу он достаточно нравился. Хотя шлюха с таким запущенным воспитанием не многого стоит. Он наклонился вперёд, надавив на его ожог, — омега подавился вдохом от боли, беспомощно царапая скованными руками воздух. Михаил смотрел на него с отстранённым интересом, будто разрезая тело раба взглядом. — Отец купил его для развлечений, но в последние годы почти не использовал — так что тот совсем потерял практику, понимаешь. — Он задумчиво нахмурился. — И немного староват для меня, если честно. Гавриила чуть не вывернуло. Он наконец оторвал от раба взгляд, смотрел куда угодно, ощущая, как закуски и слишком много алкоголя бурлят в желудке, пока слушал прерывистое дыхание, всё больше похожее на рыдания. Безмолвные мольбы — «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — если бы брат позволил бедняге говорить. — Я… если он тебе не нужен, — вырвалось у Гавриила совершенно неосознанно, — я могу освободить тебя от него. Мне бы не помешала помощь в моей холостяцкой берлоге в последнее время. И какая-нибудь… — эм, — компания. Михаил лениво моргнул, глаза его казались почти чёрными от расширившихся зрачков. Гавриил не мог встретиться с ним взглядом, не мог вынести осязаемого доказательства того, что брата это заводит. Он впервые подумал о жене-омеге Михаила. Он никогда её не встречал. И никогда бы не хотел встретить. — Кто сказал, что он мне не нужен? — спросил брат обманчиво, угрожающе мягким тоном. Гавриил чуть не пропустил панику в собственный голос, чуть не сорвался совершенно и не оттолкнул Михаила от распростёртого, подрагивающего тела на полу. Вместо этого он заставил себя пожать плечами. — Ты сам сказал — он слишком стар, и я знаю, что у такого занятого парня, как ты, нет времени его правильно выдрессировать. Михаил молча и бесстрастно слушал его, прикрыв тёмные глаза. Гавриил попытался снова, ощущая, как в голос прокрадываются нотки отчаяния. — У тебя полно игрушек, Майки, ну же. Дай мне поиграть с этой. У меня слабость к блондинам, знаешь ведь. Он ненавидел, как чертовски равнодушно это прозвучало. Как легко оказалось играть в эту игру, притворяться, что он хочет иметь хоть какое-то отношение к происходящему. Ненавидел, что Михаил улыбнулся ему широко и искренне, как крокодил. — Ну и ну, Гейб, — восхищённо протянул он бархатным голосом. — Не знал, что в тебе это есть. Отец всегда говорил, что ты слишком мягкий для такого. Гавриил заставил мышцы лица принять нужное положение. Буквально прикрутил ухмылку гайками и болтами. — Это что, дискриминация бет, братишка? — Конечно нет, — успокоил его Михаил, делая долгий глоток шампанского. Раб больше не шевелился. Взгляд его остекленел, под ним медленно натекала лужа слюны. Слёзы текли по лицу через переносицу. — Я прекрасно знаю, что даже у людей твоего статуса есть… потребности. — И ещё сколько! — легкомысленно согласился он, не в силах отвести взгляд. — Прямо ведра потребностей! Михаил одарил его снисходительной, почти родительской улыбкой. — Эта шлюха непослушна, — мягко отметил он, — но с твёрдой рукой весьма искусна. Весьма… — он облизнул губы, явно, возможно, непреднамеренно выдавая свой интерес, — профессиональна. О, чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Гавриилу показалось, что разум покинул его череп. Будто кто-то мог бы срезать с него кожу овощечисткой, и он бы ничего не почувствовал. Собственный голос прозвучал откуда-то издалека. Как будто кто-то другой говорил за него. — Скидку мне за б/у товар сделаешь? Михаил рассмеялся. — Наглец. — Он хлопнул в ладоши. — Забирай его, — решил он подозрительно внезапно, — как подарок и как вызов. Жду с нетерпением, как ты будешь ломать своего первого раба, Гавриил. Пора бы уже. Он пожал плечами, бросив взгляд вниз, будто забыл, что раб всё ещё под его ногой. — Хотя, осмелюсь сказать, большую часть работы я уже сделал. Гавриил рассеянно кивнул, слишком оцепеневший, чтобы ответить, слишком оцепеневший, чтобы сделать что-либо, кроме как отчаянно не смотреть. И пытался не думать о том, что его только что чертовски обвели вокруг пальца. Михаил точно знал, что делает. Михаил встал, небрежно пнув раба напоследок, отчего тот сдавленно, прерывисто вскрикнул, а Гавриил рефлекторно вздрогнул. Когда альфа отошёл, омега слегка свернулся на полу, подрагивая, взгляд его был устремлён в никуда. Руки судорожно сжимались за спиной. Гавриил едва удержался от того, чтобы дёрнуться, когда рука брата опустилась ему на плечо. Взгляд Михаила был почти гордым, и Гавриил знал, что ему придётся неделю отмываться в душе от этого склизкого ощущения. — Спасибо, что пришёл. Знаю, отец был бы рад видеть своих сыновей здесь, продолжающих его дело. Гавриил просто кивнул. Стоял и кивал, будто ему хоть капельку не плевать, чего бы хотел такой ублюдок, как его отец. Будто он вообще хотел чего-то из этого. — Бумаги на моём столе, — сказал брат, сжимая его плечо в подобии дружеского жеста. — Я взял на себя смелость подготовить контракт ещё вчера. К твоему счастью, никто его пока не подписал — хотя сегодня вечером несколько человек после тест-драйва сказали мне, что заинтересованы! Слова были лёгкие, дразнящие. Блеск в глазах Михаила говорил, что тот искренне считает это смешным. Пожалуй, Гавриил боялся своего брата. Михаил ухмыльнулся, будто выдернул эту мысль прямо из его головы. — Семья прежде всего, в конце концов.