Heretic Pride

A new precedent in pain, a new precedent in pain Mankind is blown to dust, mankind is blown to dust An explosion of the Brain, an explosion of the Brain Spontaneously combust, spontaneously combust

Megadeath

Как Бальтазар уже привык в последнее время, у него болело всё. Ныла челюсть, пересохло в горле, а язык казался во рту каким-то чужеродным предметом. Запястья, которые он толком не чувствовал, были, похоже, стёрты наручниками до крови. Плечи болезненно пульсировали в такт сердцебиению, и эта пульсация отдавалась во всех его синяках. Голова раскалывалась, словно вот-вот треснет пополам. Между ног, по ощущениям, была одна сплошная рана. Он медленно перебирал в уме все эти источники боли, переворачивал их, как блестящие монеты. Если он потеряет концентрацию, придётся думать об обжигающем кольце вокруг шеи. Придётся задыхаться от воспоминаний о боли и ослепляющей агонии. Хотя, скорее всего, мозг просто... выключится. Снова. Перегруженный до такой степени, что сработает «предохранитель». Именно это и произошло тогда, когда Михаил наступил на рану. Так же было и тогда, когда он перерезал собственный ошейник. Он до сих пор не понимал, как ему удалось добраться до леса. Он рассеянно отметил, что в комнате был кто-то ещё. Но не смог заставить себя об этом задуматься: хозяин ушёл, забрав с собой свой удушающий запах и ужасные прикосновения, а значит, он в безопасности. В достаточной безопасности. Сейчас, когда его не окружала стая альф, у него было время отдохнуть — впервые за несколько дней. Какое-то время Бальтазар мог только лежать, втягивая воздух, как выброшенная на берег рыба, — воздух, в котором не было запаха альф. Лямки его дурацкого кружевного наряда впивались в ребра при каждом вдохе. Он отстранённо подумал: значит ли это, что ему нельзя так дышать. Спустя, кажется, довольно долгое время рядом раздался шорох. Чьи-то шаги. Руки Бальтазара безвольно упали по бокам — будто чужие, вялые. Только через какое-то время он понял, что кто-то снял наручники. Металл, который так долго удерживал его руки за спиной, что они онемели, наконец исчез. Он хотел обнять себя, держать своё тело в объятиях и сжимать, пока не почувствует себя собой снова. Но не сделал этого. Чья-то рука прошлась по его челюсти, ощупала рот и затылок, и он заскулил, но, судя по прикосновению и запаху, это был бета. А бет обычно не было среди тех, кто причинял ему боль. Он понимал, что это не строгое правило — садизм не зависит от статуса, — но за последнюю неделю оно стало для него правилом безопасности. Михаил не особо общался с бетами: наверное, считал себя недосягаемо выше. Он всё равно не сможет сопротивляться. Не сможет ничего сделать. Немного неловких прикосновений — и впервые за несколько дней кольцо покинуло его рот. Тот, кто снял наручники, вытащил кляп, и Бальтазар отдалённо услышал, как он стукнулся о деревянный пол в нескольких метрах от него. Он был благодарен. До слёз. Но челюсть слишком устала даже чтобы закрыться, не говоря уже о том, чтобы произнести слова благодарности. Он просто дышал, едва сомкнув губы, прижимаясь липким, холодным лицом к твёрдому деревянному полу. Кто-то говорил. Может, с ним, а может, о нём. Мир за пределами его боли был расплывчатым, нечётким. Неважным. Он чувствовал, как кто-то снова прикоснулся к его лицу, несколько настойчивых похлопываний, которые, к удивлению, не были болезненными. Но он всё равно отшатнулся — и на этот раз прикосновение не повторилось. Бальтазар пытался сосредоточиться, заставить себя вслушаться. Он открыл глаза, моргая, пока образы перед ним не начали обретать осмысленные очертания. Мужчина, которого он помнил из сегодняшних событий, наклонился над ним, и на его лице мерцали тени от огня. Брат его хозяина... младший, бета. Он вздрогнул, судорожно вдохнув — конечно же, ещё один чёртов брат. Ещё один человек, который причинит ему боль, ещё один из семьи Морнингстар, желающий забрать то немногое, что у него осталось. Он не знал, отдали ли его во временное пользование или снова подарили. Не мог вспомнить конец их разговора. Кажется, он потерял сознание, или что-то вроде того. В последнее время трудно было это различить. Единственное, что разделяло сознание и беспамятство, — это боль. — Эй, эй. Давай, чувак. — Глаза мужчины были широко распахнуты, его голос ввинчивался в и без того гудящий череп Бальтазара, как острый шип. — Очнись. Нам надо валить отсюда к чертям. Бальтазар только моргнул, медленно и непонимающе. Слова проходили мимо него, как волны омывают песок. Это была... тяжёлая неделя. Мягко говоря. Гавриил — вот как его звали. Хотя бы это он помнил, хоть и не сказал этому человеку ни слова. Гавриил скривился, нервно оглядываясь по сторонам. — Этот ублюдок ушёл, ясно? Так что нам надо идти. Прямо сейчас, пока это не изменилось, потому что, если он нас застанет, ему захочется увидеть, как я обращаюсь с тобой немного иначе, а я не хочу тебя шпынять, когда ты и так разваливаешься на ходу. Его слова совершенно не имели смысла. Он пытался разложить их по порядку в голове, но предложения просто рушились, как карточные башни на ветру. Через какое-то время Бальтазар сдался и сосредоточил всё внимание на дыхании. Бета издал раздражённый звук. Его грубо подняли в сидячее положение, подхватив под руки, к которым всё ещё не вернулась чувствительность, от чего закружилась голова. Напичканный какой-то отравой, он просто вяло подчинялся движениям мужчины, не в силах сделать что-то ещё. Какой бы препарат ни вливал в него хозяин последние дни, он сделал его очень заторможенным и слабым, но так «милостиво» сохранил полную чувствительность ко всему, что с ним сделали. И к тому, что он сам сделал с собой, при помощи украденных ножниц по металлу и собственной непростительной неосторожности. — Чёрт, — выругался хозяйский брат себе под нос, повторив эти слова, когда Бальтазар инстинктивно отшатнулся от раздражённых звуков и чуть не упал назад. Бета с трудом удержал его безвольное тело прямо, стиснув зубы. — Чёрт. Если бы он мог связать хоть две мысли, Бальтазар огрызнулся бы с опасным сарказмом, извинившись за то, как неудобно, должно быть, что он слишком обдолбан, чтобы даже сидеть. Но он мог лишь снова издать звук, слишком похожий на скулёж, когда Гавриил попытался — и не смог — поднять его на ноги; он упал на бету вперёд, чуть не разбив лицо, и спасло его только то, что Гавриил сам упал на пол вместе с ним, вместо того чтобы отпустить. — Ты можешь стоять? Давай, ты... Господи. Встань, — приказал он. Бальтазар пытался. Правда пытался, подтянув ноги под себя, но... не смог. Просто не смог. Не важно, как сильно он этого хотел, — сигналы из мозга просто не доходили до конечностей. Похоже, это был один из тех приказов, которые изначально невыполнимы — которые гарантируют наказание, что бы он ни сделал. Видимо, это их любимое семейное развлечение. Он ждал, затаив дыхание, очередного пинка в ребра, но бета не бил. Он лишь пробормотал что-то неразборчивое себе под нос, подхватил его крепче и с кряхтением поднял. — Боже, ну ты и тяжёлый! Или, может, я недостаточно ходил в спортзал. Бальтазар моргнул, удивлённый тем, что стоит на ногах. На этот раз он каким-то образом даже смог удержаться. Бета потянул его вперёд, явно понуждая идти. Почти сразу же мир вокруг закружился. Он снова закрыл глаза, опасаясь, что сейчас его стошнит всем, что попадало ему в горло за последние часы. Ничего приятного. Это будет ещё менее приятно, если попадёт на обувь беты, — а он не горел желанием добавить себе боли. Он дышал через тошноту, голова безвольно болталась, мир то появлялся, то исчезал вокруг него. — Чувак, нам надо идти, — сказал кто-то ему на ухо. Он дёрнулся в сторону, прежде чем вспомнил, что это Гавриил, — он не знал, что бета так близко. Что было чертовски глупо, потому что он опирался на мужчину, как пьяный любовник. Но, опять же, он не совсем в лучшей форме. — Иди. Иди же, — медленно уговаривал его бета, как ребёнка, будто Бальтазар не пытался изо всех сил сделать именно это. Он настойчиво толкал его вперёд. — Давай, переставляй ноги. Он отстранённо удивился, что Гавриил хочет, чтобы он стоял на ногах. Те двое — близнецы — не хотели, чтобы он куда-то ходил, только ползал на четвереньках. Но каким-то образом они двигались вперёд, Гавриил всё ещё в основном тащил на себе его безвольное тело. За дверь. По коридору. Через большую комнату, и ещё большую — перед глазами расплывались нечёткие очертания мебели и пятна света; статуи, картины и предметы, среди которых он жил годами, стали совершенно неузнаваемы. Он, наверное, должен был интересоваться, куда они идут. Беспокоиться об этом. Но он мог сосредоточиться лишь на том, чтобы не выскользнуть из хватки Гавриила снова. Мрамор чертовски больно бил по коленям, а ему и без того хватало боли. Воздух внезапно стал прохладнее. Лёгкий ветерок коснулся его лица. Они вышли на улицу. Он сам не понял, что сопротивляется, пока его локоть не врезался в мягкий живот. Гавриил крякнул, уронив его, как мешок. Бальтазар упал на гравийную дорожку в приступе ужаса, острые камни впивались в колени и ладони, летели назад, пока он пытался отползти. — Какого чёрта? — прорычал Гавриил сзади, но Бальтазар едва его слышал. Он был слишком занят, пытаясь вернуться внутрь. Назад внутрь, внутрь, в дом. Бета не собирался это терпеть — ухватив его за талию, он оттянул его назад от двойных дверей, через которые они только что вышли. У Бальтазара всё тело было будто налито свинцом, но, собрав всю оставшуюся силу, он ногами и руками пытался оттолкнуть бету, царапался, отчаянно порываясь вернуться назад. Внутрь. Он не должен выходить на улицу. Никогда, никогда больше, не в этой жизни. Если он не хочет снова чувствовать ту обжигающую боль, снова быть наказанным, а он не выдержит, не выдержит этого снова... — Да угомонись ты, чёрт возьми, — прорычал Гавриил. Затем его рука неуклюже задела выемку над ошейником Бальтазара — легонько, как пианино, упавшее с балкона. Весь запал разом улетучился, так быстро, будто в этом вакууме могла появиться чёрная дыра. Он снова оказался на четвереньках, уткнувшись лбом в острый гравий. Рядом раздался ужасный стонущий звук. Рука отдёрнулась от его шеи, будто обожжённая, и внезапно он снова смог дышать, смог видеть. Судорожно вдохнув, он смотрел на гравий сквозь слёзы, бегущие сами собой, и раскачивался взад-вперёд. Его сейчас вырвет. Его... — Боже. Боже. Я... я не... чёрт! Нам надо валить, чувак. Бальтазар едва понимал его; мир то появлялся, то исчезал перед его глазами, пока он судорожно накачивал легкие воздухом. — Ты не хочешь тут оставаться, поверь мне. Он тебя убьёт, наверное, или чего хуже. Так что вставай! — Не могу, — взмолился он, едва слышно — горло так пересохло, а челюсть так болела, что он не мог говорить нормально. — Не могу. — Можешь, и ты, чёрт возьми, сделаешь это, — рявкнул Гавриил. Он бесцеремонно схватил его за одежду и резко поднял с земли так быстро, что перед глазами всё побелело. Когда он снова смог видеть, он обнаружил, что стоит на коленях, глядя прямо в яростные карие глаза беты, возвышающегося над ним. — Ты больше не принадлежишь ему, — прошипел Гавриил, — и все те чёртовы правила, что он для тебя придумал, можно забыть. Теперь ты мой, — сказал он, грубо его встряхнув. — Так что ты должен слушаться меня. Понимаешь? Он кивнул неосознанно, ошеломлённо: всё внутри кричало ему подчиниться, иначе его снова накажут, и от одной мысли об этом хотелось кричать. Гавриил смотрел на него ещё секунду, затем отпустил его одежду. Но прежде чем Бальтазар успел снова осесть, он подхватил его под мышки и снова поднял на ноги. Он даже не знал, где верх, не мог сделать ни шагу вперёд — мир кружился вокруг него и темнел с каждой секундой. Желудок сжался в мучительном спазме, зрение полностью погасло — его вырвало. Он не осознавал этого, пока Гавриил не издал сдавленный, полный ужаса звук. Удивительно, но он не уронил его — просто держал на вытянутых руках, пока тот, согнувшись, извергал из себя рвоту с влажным, ужасным звуком, прямо на гравий. Это было так же отвратительно, как он и думал. — Чёрт. Чёрт, чёрт, — услышал он причитания Гавриила, когда его вывернуло наизнанку. Голос того дрожал. Руки его тоже дрожали, но всё же крепко поддерживали Бальтазара. Он не понимал, почему молодой Морнингстар казался таким растерянным, почему он ругался, будто это он — тот, за кем охотятся. Он здесь самый безопасный гость. — Давай. Давай, — говорил он, оттаскивая его от лужи, и в его голосе не слышалось жестокости. Скорее, нотки какой-то лихорадочной паранойи. Бальтазар старался изо всех сил, хотя казалось, что в желудке у него мешок с цементом. Он механически переставлял ноги в нужном направлении и шёл за ним, как мог. Они шли и шли. Он почувствовал автомобильный коврик под коленями, прежде чем осознал, что находится в машине, — похоже, Гавриил посадил его на сиденье, но он знал, что лучше там не оставаться. Дверь за ним захлопнулась, и он уткнулся вперёд, вздрогнув, когда открылась водительская дверь и машина покачнулась. Пробормотав проклятия себе под нос, Гавриил резко переключил передачу на задний ход, выругавшись громче, когда машина заглохла, и ему пришлось начинать сначала. Шины взвизгнули, поднимая гравий, и они уехали. Поначалу Гавриил не совсем понимал, как будет затаскивать омегу в лифт, ехать с ним двадцать три этажа, а затем проходить в свой номер в пентхаусе так, чтобы кто-нибудь не вызвал чёртовых копов. Он выглядел как серийный маньяк. Как оказалось, беспокоиться было не о чём: те немногие, кто всё же бросали на него взгляд, тут же отводили глаза, заметив на омеге ошейник. Некоторые останавливались поглазеть поближе — на него или на Гавриила, — но скорее из-за того, что они так экстравагантно выделялись на общем фоне, чем из желания осудить его за плохое обращение с рабом. У него всё внутри скрутило в болезненном спазме: всем было наплевать. Раньше его это никогда не волновало, но теперь, чёрт возьми, волнует, и он смело встречал эти взгляды, отвечая тем же. Пусть Гавриил и сам был тем ещё козлом, но даже ему было трудно смотреть на того, кто так явно и откровенно избит и не может защитить себя. Каким-то неведомым образом он, похоже, превратился в самого сочувствующего человека в этом месте. Гавриил бродил по своему номеру. Раб — Бальтазар, судя по документам, — оставался там, где Гавриил его бросил десять минут назад. Ну, во всяком случае, очень близко. Он стоял на коленях на полу, прислонившись к ножке углового дивана, а не на подушках, куда его положил Гавриил, когда шмыгнул в ванную, чтобы истерично вымыть руки. Так же было и тогда, когда Гавриил пытался затолкать его в машину: не успел он пристегнуть ремень безопасности, как тот сполз прямо на пол. Видимо, в него это вбили так сильно, что даже в таком приглушённом состоянии он не смел отступить от привычной линии поведения. Спасибо, папочка. Когда Гавриил вернулся из ванной, тот даже не поднял глаз. Кажется, даже не заметил его. Несколько часов назад Гавриил мог бы принять это за хорошо выученное послушание, но горький комок, всё ещё крутившийся в животе, говорил ему о другом: бедняга просто отключился от влитой в него дури. До сих пор он лишь дрожал, с бессильно склонённой головой, от боли. Гавриил не имел ни малейшего представления, что делать. Бумаги Бальтазара, сложенные вдвое, были засунуты в задний карман его брюк — измятые, грязные и ненужные. Он вытащил их и бросил на кровать, хотя даже смотреть на них было тошно. После двадцати шести лет идеального, безупречного, намеренного избегания этой темы он стал рабовладельцем. Будь проклят этот чёртов манипулятор-социопат Михаил! Ублюдок прекрасно знал, что делает, бросая перед ним этого раба. Не зря он не хотел принимать предложение брата о работе, не зря уехал далеко-далеко. Он слишком понадеялся, что Майки отпустит его легко — он должен был знать, что его ждёт расплата за отказ продолжать семейное дело. Он в последний раз взглянул на бумаги, сжимая кулаки, и глубоко вздохнул, собирая себя в кучу. Омега был накачан непонятно чем, до чёртиков напуган, и на нём места живого не было. На него было даже смотреть невыносимо. Гавриил не мог исправить того, что было с ним сделано, — по крайней мере, не полностью, — но мог... смягчить какие-то последствия. Наверное. На худой конец он мог дать парню какую-нибудь нормальную одежду — такую, чтобы тот не выглядел так, будто только что из борделя. Эти чёртовы тряпочки разошлись по швам, когда он за них ухватился, — не похоже, что они предназначены для длительного ношения. Может, если он от них избавится, на парня можно будет хоть смотреть без тошноты. — Бальтазар, — позвал он. Омега даже не моргнул. — Эй, Бальтазар. Земля вызывает Балти! Очнись, Балти. Никакой реакции. Он неохотно подвинулся ближе и взмахнул рукой перед его лицом. Это уже было замечено — омега отшатнулся назад с резким вздохом, врезавшись плечом в диван. По крайней мере, тот был мягким. Глаза Бальтазара запоздало сфокусировались на Гаврииле, но зрачки всё ещё были слишком маленькими. — Не знаешь, чем он тебя накачал? — с глупой надеждой спросил Гавриил. Вопрос явно не сразу дошёл до его сознания: Балти тупо смотрел на него несколько секунд. Потом несколько раз моргнул, делая видимое усилие, чтобы ответить, — Гавриил почти видел, как в его мозгу поворачивались шестерёнки, — и открыл рот. Но лишь на мгновение замер, а затем покачал головой. Гавриил и сам не знал, что бы он сделал с этой информацией, поэтому просто пожал плечами. — Ладно... Ну, я не знаю, когда эта штука выветрится, так что... — Несколько... несколько часов, — прохрипел омега, тщательно выговаривая слова, чтобы их можно было разобрать. Казалось, его челюсть двигается как-то странно. — Я... думаю, так. Так было... в прошлый раз, — сказал он, уже менее разборчиво. Через несколько секунд он закрыл глаза, тяжело дыша. — Ох... — Гавриил моргнул, немного удивлённый тем, что бедняга вообще смог собрать мысли в кучу, чтобы говорить. Похоже, он приходил в себя быстрее, чем тот рассчитывал. Так далеко вперёд он даже не загадывал. Что он сам будет делать, когда омега придёт в себя? Когда он снова сможет бороться? Даже накачанный дурью, тот всё же смог сильно потрепать Гавриила, почти ускользнул из его хватки. И Гавриил не был настолько глуп, чтобы полагать, что Бальтазар добровольно останется рядом, когда у него появятся силы попытаться сбежать. Если он почти смог сбежать от Люцифера — если ему хватило решимости перерезать собственный ошейник, а потом продолжить побег, — Гавриил не думал, что у него есть хоть один шанс добиться от него подчинения угрозами. И не то чтобы он действительно этого хотел. Просто Михаил совершенно точно придёт за самим Гавриилом, если тот умудрится ускользнуть. Ему не нужен был гребаный раб. Не нужен. Но теперь они, видимо, оказались в одной связке с этим бедолагой, потому что брат почему-то решил, что так можно решить проблему его избегания рабской темы. Неужели Михаил действительно думал, что этот садистский вызов — забить человека так, чтобы лишить его воли к сопротивлению, — заинтересует его? Что он получит удовольствие, втаптывая кого-то в грязь, что это вернёт его в «высокое общество»? Гавриил не хотел этого — никогда не хотел. Всю жизнь он просто старался не обращать на это внимания, заниматься своими делами и не беспокоиться ни о ком, кроме себя. Должно быть, в него какой-то демон вселился и заставил вести себя как размякший слюнтяй в самый неподходящий момент, и вот — он в это влип. Может, это просто так Михаил его наказывал за своеволие. — Ты мне даже не нужен, — злобно выплюнул он без всякой причины. Бальтазар просто смотрел на него с тусклым страхом в глазах. Гавриил сглотнул, когда его тщательно продуманный бесшабашный образ пошатнулся от чего-то слишком близкого к чувству вины, и встал, чтобы найти дурацкий дополнительный халат, которые всегда водятся в таких номерах. Омега снова вздрогнул, когда он протянул ему халат, и дёрнулся, когда Гавриил мягко — действительно мягко — подтолкнул его вниз. — Просто сядь, ладно? Не надо стоять на коленях, мне плевать на эти правила. Возьми это и прикройся. К его разочарованию, Балти не отреагировал на предложение одеться, а просто сидел, как кукла. — Михаил что, уже сломал тебя к чертям, или как? — пробормотал он под нос, накидывая халат на его плечи своими руками, чтобы больше не приходилось на это смотреть. Интересно, сколько из этих синяков досталось ему от его братьев? Рука Бальтазара механически дёрнулась вверх, нащупывая края халата, словно он наконец понял, чего Гавриил от него хочет. Он захватил края ткани, опустив глаза в пол, и прохрипел тихо: — Да. Гавриил сглотнул. Да. Его братья сделали это. Возможно — чёрт, не возможно, а совершенно точно — делали это не в первый раз. Его братьям это нравилось. Он знал, что Люцифер был больным ублюдком — тот никогда этого не скрывал. Но он забыл, что Михаил был ещё хуже. Только... не напоказ. Более методично. И это почему-то пугало больше, чем неприкрытая агрессия младшего близнеца. Люцифер, во всяком случае, действовал бы напрямую. — Ну... — Его голос сорвался. Он осёкся, закрыл глаза, сделал вдох и собрался с мыслями, потому что сейчас не время захлёбываться новорождённой совестью. Напоминая об этом не только омеге, но и себе, он закончил: — Ну, теперь ты мой. — Ты г... говорил. Хозяин, — вздохнул Бальтазар, снова опуская глаза, и свернулся калачиком. В его голосе не было радости. Не похоже, чтобы он осознавал, что Гавриил спас его от гораздо худшей участи. На самом деле это звучало так, будто он готовился к тому, что с ним будут обращаться так же, как и раньше, и это сразу же вывело Гавриила из себя, потому что он не такой человек и никогда не был таким. Может, Бальтазар и сталкивался с подобным дерьмом от его братьев, но сам Гавриил не сделал ничего, что причинило бы ему боль. Не сделал. И всё же ему было от этого не легче. Гавриил готов был вылить кипяток на собственную голову, лишь бы хоть на секунду перестать чувствовать себя таким мерзким ублюдком. Но он слишком устал, был слишком расстроен, и, если честно, всё ещё пьян. Поэтому он просто со стоном поднялся на ноги, отошёл от лежащего на полу человека и отвернулся. Уткнув руки в бока, откинул голову назад, уставившись в потолок. Проглотил неприятный привкус во рту от того, что его назвали хозяином. — Ты не сможешь сбежать, — произнёс он наконец. Повисла долгая пауза. Когда Бальтазар собрался с силами, чтобы ответить, в его голосе слышались какие-то нотки веселья. — Нет, хозяин. Он резко развернулся, бросив на него злой взгляд. Он даже не понял, почему это его так рассердило. — Послушай, ты, мелкий... — В кои-то веки он не мог придумать, что бы такое оскорбительное сказать. Или мог, но даже у него язык не поворачивался опуститься так низко, каким бы злым он ни был. — Я серьёзно. Если ты такое выкинешь, я вызову гребаных копов. Мне плевать. Ему было не плевать. Совсем не плевать. Чёрт бы его побрал. — Даже по... подумать бы не посмел об этом, — прохрипел омега, спотыкаясь на словах. И как бы ему ни хотелось показаться бойким, он звучал слишком устало и подавленно, чтобы в его тоне можно было разобрать что-то, кроме искренности. Смутные мысли о том, чтобы привязать его к ножке дивана, мгновенно улетучились. Парень не собирался сбегать. Гавриил сам не понял, откуда у него появилась такая уверенность, но он в этом не сомневался. Может, от того, как он говорил, может, от того, как он ссутулился и зажмурился, словно ожидая, что Гавриил в любую секунду набросится на него и ударит. Но Гавриил понял: Бальтазар больше не будет сбегать. Наверное, он должен был почувствовать облегчение. Но так и не почувствовал. — Хорошо. — Это прозвучало жалко, несмотря на все усилия изобразить властность в голосе. Отдавать приказы ему никогда не нравилось. — Я... хорошо. Бальтазар не ответил. Он просто привалился к дивану всем своим весом, как будто это была его единственная опора. Возможно, так оно и было.