Теория лжи

Я медленно открыла глаза, позволяя утреннему свету разлиться по спальне. Солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на шелковых простынях причудливые золотистые узоры. Часы на мраморной тумбочке показывали без пяти девять — янтарные цифры мягко светились в полумраке. Я перевела взгляд на вторую подушку: она хранила легкую вмятину от головы Мейсона, и я машинально провела ладонью по прохладной ткани, ощущая едва уловимый аромат его парфюма — сандал, мускус и что-то терпкое, древесное, что всегда ассоциировалось у меня только с ним. Он ушел уже несколько часов назад, оставив после себя лишь этот запах и тишину, которая иногда казалась мне слишком тяжелой. Я скинула легкое одеяло, и утренний воздух коснулся моей кожи, заставляя поежиться от едва ощутимого холода. Сегодня предстоял длинный день. Слишком длинный. Таких дней в пентхаусе было много — они тянулись бесконечной чередой, заполненные тишиной, звоном хрусталя, мерным гулом города внизу и ощущением, что я захлопнута в роскошной, но все же клетке. Каждое утро я просыпалась в этой постели, смотрела на этот потолок с лепниной, на эти стены, увешанные дорогими картинами, и чувствовала, как внутри разрастается странная пустота, которую не могли заполнить ни бриллианты, ни любовь Мейсона. Или я просто перестала понимать, что такое настоящая любовь? Я встала и направилась в ванную комнату. Мраморный пол обжигал ступни, и я поежилась, ступая на мягкий коврик. Включила воду, и горячие струи с шипением ударили в раковину, поднимая облачка пара. Зеркало быстро запотело, и мое отражение растворилось в белой дымке. Я провела ладонью по стеклу, стирая конденсат, и посмотрела на себя — на глаза, в которых запеклась усталость, на слегка припухшие веки, на линию губ, которая разучилась улыбаться искренне. Наверное, это просто утро. Просто очередное утро, когда я чувствую себя немного потерянной. Я умылась ледяной водой — обжигающий холод привел в чувства, прогнал остатки сна. Затем нанесла на лицо легкий тональный крем, чуть тронула скулы румянами и ресницы тушью — минимальный макияж, чтобы выглядеть живой. Волосы расчесывала долго, методично, почти медитативно, наблюдая, как каштановые пряди падают на плечи, переливаясь в солнечном свете, льющемся из окна. Они пахли лавандовым шампунем — тем самым, который Мейсон когда-то привез из Франции и который стал моей единственной маленькой роскошью. Накинув черный шелковый халат, я вышла в гостиную. Ткань струилась по телу, словно вода, прохладная и невесомая, оставляя на коже легкое ощущение прикосновения. Халат был подарком на прошлое Рождество — от Мими. Я провела пальцами по его вороту, вспоминая, как она вручила мне коробку, перевязанную атласной лентой, и как в ее глазах прыгали смешливые бесенята: «Это чтобы ты помнила, что ты не только миссис Ричардсон, но еще и моя старшая сестра, которая обожает нежиться по утрам». Господи, как же я скучала по ней. По нашему смеху, по сплетням за чашкой кофе, по тому, как она клала голову мне на плечо и говорила: «Вики, давай сбежим куда-нибудь, где нас никто не знает». Я прошла на кухню, и мои босые ступни утонули в мягком ворсе ковра. Идеально белая кухня — мрамор, хром, стекло — сияла стерильной чистотой. Я включила кофемашину, и механизм загудел, перемалывая зерна. Через минуту в чашку полилась темная, почти черная жидкость, поднимая ароматный пар. Я взяла чашку в руки — фарфор обжигал пальцы, и я на мгновение замерла, чувствуя этот жар. Сделала глоток. Кофе был восхитительным — насыщенным, горьковатым, с карамельным послевкусием. Но он был не тем. Совсем не тем. Я зажмурилась, и перед глазами всплыла картинка — маленькая кофейня на углу Мэдисон-стрит, где пахнет свежей выпечкой, молотой корицей, ванилью, и где Мими, запрокинув голову, смеется, подавая мне мой любимый латте с шоколадным сиропом и щепоткой корицы. В этой кофейне, в крошечной, тесной, вечно забитой студентами и местными художниками, всегда было так тепло, так по-домашнему. Мими знала всех по имени, запоминала заказы, на стенах висели фотографии, сделанные ее друзьями, и играла джазовая музыка из старого проигрывателя, который она купила на блошином рынке. Эта кофейня была моим убежищем. Местом, где я была не певицей, не женой миллиардера — просто Вики. Ох, как же я соскучилась по ней. По Мими. По этим вечерам, когда мы сидели за дальним столиком до закрытия, пока за окнами зажигались огни ночного Чикаго. Я уютно устраивалась в потертом кресле, обхватывая ладонями теплую кружку, а она рассказывала мне о своих планах — о расширении, о новом сорте кофе из Эфиопии, о том парне, который заходил каждое утро, делал заказ и смущенно краснел, когда она ему улыбалась. Я слушала ее щебет, смотрела на ее живые глаза и чувствовала, как внутри разливается умиротворение. Мы жили в одном городе — Чикаго был огромным мегаполисом, но для нас двоих он становился крошечным, родным, когда мы были вместе. Тогда я думала, что так будет вечно. Но после замужества все изменилось. Словно кто-то невидимой рукой провел черту между мной и всем, что было до. Мейсон не любил, когда я выходила из дома без него или без охраны. «Город опасен, Вики. Ты жена Мейсона Ричардсона, — говорил он, обнимая меня за плечи, и в его голосе звучала та мягкая, но непреклонная сталь, которую я научилась распознавать слишком хорошо. — У тебя есть враги. У меня есть конкуренты. Я не могу рисковать тобой». Я кивала, и в груди что-то сжималось, но я убеждала себя, что это нормально, что это забота. В конце концов, он ведь любит меня. Он хочет меня защитить. Разве не так должны поступать любящие мужья? Наши встречи с Мими теперь случались только по праздникам и дням рождениям, когда Мейсон был рядом и мог лично отвезти меня к ней. Он всегда держался подчеркнуто вежливо с моей сестрой, но я видела, как Мими сжимает губы, когда он говорит, что я устала и нам пора. Она смотрела на меня с той особенной, щемящей жалостью, от которой у меня сжималось сердце. И этих редких часов, украденных у бесконечной вереницы дней, мне становилось больно мало. Я вздохнула, чувствуя, как от воспоминаний в груди разливается сладкая горечь. Поднесла чашку к губам и сделала еще глоток, но кофе показался слишком горьким. Или это просто моя душа была в раздрае? Я поставила чашку на стеклянный столик, и звон фарфора о поверхность прозвучал резко, почти агрессивно, в утренней тишине. Я опустилась в кресло, поджав ноги под себя. Шелк халата мягко облегал тело, и я провела ладонью по руке, чувствуя прохладу ткани. За окном открывался захватывающий вид на Чикаго — город просыпался. Машины текли по улицам, как муравьи, люди спешили по своим делам, не подозревая о том, что где-то наверху, в золотой клетке, сидит женщина, которая смотрит на них с тоской и завистью. Солнце уже поднялось выше, заливая все вокруг мягким золотистым светом, и на крышах домов заиграли блики, отражаясь от стекол высоток. Разблокируя телефон, я рассеянно провела пальцем по экрану. И тут в голову ворвались вчерашние мысли — навязчивые, липкие, как паутина. Два незнакомца. Вернее… один незнакомец. Тот мужчина с пронзительными глазами, который стоял в конце коридора и смотрел на меня так, словно видел насквозь. Я помнила его до сих пор, хотя прошло шесть лет. Забавно, как память цепляется за такие мелочи — за жесткую линию его скул, за легкую щетину, за темные татуировки, видневшиеся из-под ворота рубашки, за его низкий голос, который, казалось, вибрировал в самой груди. Я помнила, как он смотрел на меня тогда, в «Ауре», и как потом исчез, оставив после себя лишь странное чувство, будто я что-то упустила. А вчера, когда я увидела его на набережной, этот же холодок пробежал по спине — от затылка до самого копчика, заставляя волоски на руках встать дыбом. Он смотрел на меня с тем же выражением: смесь настороженности и… чего-то еще. Предупреждения? Жалости? Я сжала телефон в руке, чувствуя, как запотевает стекло от тепла моей ладони. Он был красив — безумно красив той опасной, хищной красотой, которая манит и пугает одновременно. Но в его глазах я не видела вожделения, которого так привыкла бояться в мужчинах. Там было что-то другое. Что-то древнее, почти инстинктивное: желание защитить? Или, может быть, предупредить? Его слова шесть лет назад эхом отдавались в моей голове: «Остерегайтесь». Почему он это сказал? Тогда, в тот вечер, я списала это на случайность, на минутное помешательство. Мейсон — обычный бизнесмен. Да, своеобразный, да, иногда слишком контролирующий. Но кто в нашем мире не своеобразный? Миллиардеры с их привычками, с их чувством собственности, с их паранойей и защитой, которая граничит с одержимостью. Я тряхнула головой, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Просто совпадение. Просто странный человек со странным предчувствием. Не нужно зацикливаться на этом. У меня есть муж, есть дом, есть все, о чем я когда-то мечтала. Или почти все. Резкий звонок вырвал меня из омута раздумий. Динамик телефона зажужжал, и на экране засветилось имя, которое заставило мое сердце биться чаще: Крис. Мой агент. Моя соратница. Моя единственная связь с тем миром, который я оставила, когда вышла замуж. Я помнила, как она стояла на моей свадьбе — в элегантном синем платье, с бокалом шампанского в руке, и в ее глазах блестели слезы. «Я рада за тебя, девочка, — сказала она тогда, обнимая меня. — Ты нашла счастье. Но не забывай, кто ты есть на самом деле». Я улыбнулась ей, но внутри все сжалось, потому что я уже тогда знала, что она имеет в виду. Она видела ту Вики, которая выходила на сцену и заставляла зал замирать. И она боялась, что я потеряю себя. И, кажется, она была права. Я провела пальцем по экрану, принимая вызов, и поднесла телефон к уху. — Привет, Крис, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри все дрожало от смешанных чувств — предвкушения, страха, надежды. — Привет, моя хорошая! — ее голос лился теплом, и я почти физически почувствовала, как оно разливается по телу, согревая застывшую душу. — Ты как? Как спалось? Мейсон не замучил тебя своей ревностью? — в голосе послышалась легкая усмешка, но я знала, что она спрашивает это не просто так. Я тихо рассмеялась, хотя смех вышел горьковатым. — Все отлично, Крис. Ты как? Как там молодые артисты? Не разбежались еще с твоих курсов? — Ой, Вики, — она вздохнула с той особенной усталостью, которая появляется у людей, которые любят свое дело до мозга костей. — Все пытаются. Выбираются в люди, как и ты когда-то. Только вот талант — он либо есть, либо его нет. У тебя был. У этих ребят… — она запнулась, и я услышала, как она отпивает что-то — наверное, свой любимый чай с мятой, который она пила постоянно. — Ну, они стараются. Я учу их, но это не то. Это не то, что ты выдавала тогда, в «Ауре». Помнишь тот вечер? Когда зал встал? Я зажмурилась, и перед глазами всплыла картина — софиты, слепящие глаза, море лиц в полумраке, мой голос, разрывающий тишину. И аплодисменты. Гром, овации, люди, поднимающиеся с мест. Я тогда чувствовала себя богиней, парящей над миром. — Помню, — прошептала я. — До сих пор помню каждый миг. — Я, собственно, звоню по делу, — голос Крис стал серьезнее, и я услышала, как она отодвигает стул. — Намечается одно мероприятие. Благотворительный вечер в отеле «Плаза». Завтра в семь вечера. Организаторы настаивают именно на твоем присутствии. Только одна песня, Вики. Всего одна. И деньги, заработанные с этого выступления, пойдут в детский фонд. — она сделала паузу, давая мне осмыслить услышанное. — Это очень престижное мероприятие, там будут люди, которые… В общем, я знаю, что ты отошла от сцены, но они просят именно тебя. Твой голос, твоя душа. И дети, Вики. Детям нужна помощь. Я знаю, что это для тебя важно. Я замерла, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, смешанное с трепетом. Дети. Это было мое слабое место — моя ахиллесова пята. Я старалась помогать им тайно, пока Мейсон не знал. Переводила деньги в фонды через подставные счета, участвовала в закрытых сборах, и каждый раз, когда я видела улыбки малышей на фотографиях отчетов, мое сердце наполнялось смыслом. Это было единственное, что я делала по-настоящему, от души, втайне от всего мира. Мейсон не понимал моей одержимости благотворительностью, считал это чудачеством, но я не могла объяснить ему, что это — часть меня, которую я не готова была отдать даже ему. — Благотворительность… — медленно протянула я, чувствуя, как внутри просыпается что-то давно забытое. — Хорошо, Крис. Я поговорю с ним. Когда, говоришь, мероприятие? — Завтра в девятнадцать ноль-ноль. Я пришлю тебе все детали на почту. Дресс-код — вечерний, черный галстук. — она замялась. — Песня — твоя любимая, помнишь? Та самая, «Unchained Melody». Организаторы просят именно ее, они сказали, что твой голос идеально ложится на эту мелодию. Твоя интерпретация, помнишь, как ты пела ее на прослушивании пять лет назад? Я тогда плакала, честное слово. — Unchained Melody… — я прошептала название, чувствуя, как по коже бегут мурашки — от запястий до плеч, заставляя волоски встать дыбом. Каждая нота этой песни была пропитана моей собственной болью и надеждой. Я пела ее, когда чувствовала себя потерянной, когда мир казался серым и чужим. И сейчас, в этой стерильной роскоши, в этой золотой клетке, я снова хотела кричать в микрофон о своей тоске. — Я позвоню тебе сегодня к вечеру, Крис. — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Скажу точный ответ. — Буду ждать, — в ее голосе слышалась улыбка, и я представила, как она улыбается — с легкой грустью и надеждой, смешанными воедино. — И надеяться, что он будет положительным. Ты нужна этому миру, Вики. Твой голос — он лечит. Ты ведь знаешь это. Не дай ему замолчать. Я закусила губу, чувствуя, как глаза начинает щипать от подступающих слез. Крис всегда знала, как достучаться до моего сердца. До той самой Виктории, которую я похоронила глубоко внутри. — Знаю, — выдохнула я, и мой голос дрогнул. — До встречи, Крис. — До встречи, девочка. Держись. Помни, что ты — не просто миссис Ричардсон. Ты — Виктория Уокер. Певица. И никто не смеет отнимать это у тебя. Связь оборвалась, и я осталась стоять в тишине, прижимая телефон к груди, словно он мог согреть меня. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как по венам разливается тот самый электрический ток, который я так долго подавляла. Адреналин. Предвкушение. Азарт. Тот самый коктейль эмоций, который я испытывала перед каждым выходом на сцену. Он всегда был там — в глубине души, спрятанный под слоями шелка, бриллиантов, идеального брака и тишины пентхауса. Он просто ждал своего часа. Я медленно опустилась в кресло, чувствуя, как ноги подкашиваются. Поднесла чашку с остывшим кофе к губам, но так и не сделала глотка. Мысли крутились вихрем — быстрые, хаотичные, пугающие и одновременно пьянящие. Завтра. Сцена. Софиты. Аплодисменты. И снова — одна, с микрофоном, с душой нараспашку, как в тот вечер шесть лет назад. Я провела пальцами по губам, вспоминая, как Мейсон тогда поцеловал мою ладонь, как в его глазах горел тот огонь, который я приняла за любовь. Но сейчас, оглядываясь назад, я задавала себе вопрос, который боялась задать вслух: а была ли это любовь? Или просто желание обладать? Приручить? Закрыть в клетке, чтобы никто не видел? Я отставила кофе и медленно подошла к окну. Прислонилась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как оно холодит кожу. Глаза закрылись, и я позволила себе просто дышать — глубоко, мерно, ощущая, как воздух наполняет легкие. Внизу простирался Чикаго — огромный, живой, настоящий. Люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто жил. И я так отчаянно хотела быть частью этого мира. Не просто женой Мейсона Ричардсона, стоящей у окна в пентхаусе и смотрящей на чужую жизнь. А той Викторией, которая выходит на сцену и заставляет зал замирать. Той, кто не боится, кто не прячется, кто чувствует себя живой. Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение в стекле — бледное, с легкой тенью под глазами, но в глубине зрачков уже разгорался тот самый огонь, который я считала погасшим. Он горел, тлел, ждал, чтобы его раздули в полное пламя. Телефон в руке завибрировал — пришло сообщение от Крис. Я разблокировала его и прочитала: «Ты сможешь, моя хорошая. Я в тебя верю. Всегда верила. Твоя песня спасет не только детей, но и тебя саму. Поверь мне». Комок подступил к горлу. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, чувствуя, как в груди распускается что-то новое, что-то, что я похоронила шесть лет назад. Мечта. Она была жива. Она просто ждала своего часа, терпеливо, как маленькое семечко, которое пробивает асфальт, чтобы вырасти в прекрасный цветок. И она проросла. Я поднесла телефон к губам, словно могла поцеловать эти слова, и прошептала в тишину: — Завтра я снова выйду на сцену. И никто меня не остановит. В моей груди разлилась такая решимость, что я даже сама удивилась. Я провела ладонью по шелковому халату, словно пытаясь стряхнуть с себя все сомнения, страхи, все навязанные ограничения, которые накопились за эти годы. Крис сказала, что мой голос лечит. И я верила в это. Верила, что одна песня может сделать мир чуточку лучше, что в каждой ноте, в каждом вздохе есть сила, способная коснуться сердец, даже если эти сердца — как мои, покрыты броней. Я снова посмотрела в окно, на город, который, казалось, ждал моего возвращения. Утренний свет уже поднялся выше, заливая все вокруг теплым золотом, и я чувствовала, как вместе с этим светом в мою жизнь просачивается что-то новое. Что-то, что было сильнее страха, сильнее привычки быть послушной женой, сильнее всех невысказанных правил. Я подошла к маленькому бару в углу гостиной и налила себе немного воды. Лед звякнул о стекло, и я сделала глоток — холодный, освежающий. Поставила стакан и снова посмотрела на себя в отражение оконного стекла. Там, в этом отражении, я видела не просто женщину в белом халате. Я видела певицу. Я видела ту, кто заставит зал замереть.

✿ • ✿ • ✿

День прошёл мучительно медленно. Всё это время старалась отвлечь себя любыми мелочами, лишь бы не думать о предстоящем вечере и о реакции Мейсона Приняла горячую ванну с ароматной пеной, позволив себе немного расслабиться. Тёплая вода приятно снимала напряжение, но тревожные мысли всё равно время от времени возвращались. После неспешно пообедала, приготовив любимые тосты с авокадо и чашку ароматного кофе. Остаток дня провела дома. Включила несколько любимых фильмов, которые давно знала почти наизусть, но сегодня даже они не могли полностью завладеть моим вниманием. Время от времени взгляд сам собой падал на часы, будто стрелки специально двигались медленнее обычного. Ближе к вечеру вышла на террасу с книгой, наслаждаясь тишиной и лёгким весенним ветерком. Несколько страниц спустя поймала себя на том, что совершенно не помню, о чём читала. Все мысли были заняты только одним — сегодняшним разговором с мужем и завтрашним выступлении. Сердце то замирало от волнения, то начинало биться быстрее от одной только мысли, что спустя столько лет я снова выйду на сцену. Несмотря на волнение, внутри всё сильнее разгоралось чувство, которого мне так долго не хватало. Предвкушение. То самое, которое всегда появлялось за несколько часов до концерта и заставляло чувствовать себя по-настоящему живой. Загоревшись идеей выступить, я не могла найти себе места. С одной стороны, соскучилась по сцене, по тем эмоциям после каждых аплодисментов, после каждого восторженного взгляда. С другой — боялась реакции Мейсона. Знала, что он любил меня, но его нежелание мириться с моей работой пугало. Уверенно дав положительный ответ, уже мысленно была готова к недовольству мужа. Нагнетающие мысли прервал звонок телефона. Была надежда, что это муж, но, едва увидев фотографию своей младшей сестры, я улыбнулась, отпуская напряжение. Люблю эту фурию. Она всегда была рядом и поддерживала меня во всём. Провела пальцем по сенсору, принимая звонок, и сразу же услышала голос Мими с нотками веселья. — Пропажа моя, ты почему не звонишь? Совсем забыла о сестре? — И тебе привет, Мими, — произнесла я с улыбкой, потому что иначе с сестрой нельзя. — Каюсь, я плохая сестра. Как вы там? Как родители? Мими фыркнула прямо в динамик, и мне пришлось немного отодвинуть телефон от уха. — Это не ты плохая, а кое-кто другой. Но я не буду тебе об этом говорить, потому что ты и так всё знаешь. Мама недавно спрашивала о тебе. Просила, чтобы ты приехала. Теперь уже фыркнула я. Полгода назад мы с ней поссорились просто потому, что она поддержала не свою дочь, а зятя. Ребекка, казалось, вообще любила Мейсона больше меня, будто это не я была её дочерью, а он — её сыном. С того дня моей ноги в их доме больше не было. Мы часто встречались с Мими, пока муж ещё позволял мне передвигаться самостоятельно. А когда я уже не могла и шага ступить без водителя, наши встречи наедине с сестрой тоже стали редкими. — Если бы она действительно этого хотела, позвонила бы и сама сказала. Я всё ещё помню её слова в мой адрес. — Ты же знаешь, какой у неё характер. Она всё осознала, просто гордость не позволяет ей позвонить тебе. Но она каждый день спрашивает о тебе, — протараторила Мими. Дальше мы разговаривали долго: смеялись, шутили, вспоминали детство. — Помнишь, как мы построили себе укрытие из одеял и подушек и играли там в куклы? — вдруг спросила Мими. Конечно, я помнила всё, что было связано с сестрой. Мы всегда были вместе, а когда разлучались, считали минуты до нашей следующей встречи. Детство у нас было прекрасное. Несмотря на строгую мать, отец всегда смягчал её порывы воспитывать нас в строгости. Но всё же они оба любили нас одинаково сильно и желали только самого лучшего. Тогда, в детстве, прячась в своём укрытии, мы думали, что нас никто не видел, и сидели тихо, как мышки, совершенно не замечая, что родители давно обо всём знали. Это тёплое воспоминание придало мне сил, и все негативные мысли сразу же отошли на второй план. Попрощавшись с сестрой, я налила себе чашку зелёного чая. Мужа по-прежнему не было, и звонка от него тоже. Волнение снова медленно подкатывало к горлу. Вечер медленно опускался на Чикаго. Я стояла возле окна, рассматривая огни города, нетронутый чай уже давно остыл. Накрапывал небольшой дождь, успокаивающе барабаня по стеклу. В отражении видела себя — голубоглазую девушку, которая прятала свой талант где-то глубоко внутри, заперев его в четырёх стенах пентхауса. Изначально Мейсон соглашался с моими концертами, но потом начал злиться. Чтобы не разочаровывать его ещё больше, выступлений становилось всё меньше и меньше с каждым годом. Дверь открылась, впуская в помещение прохладу ночи. Муж задержался на работе и не предупредил меня, прекрасно зная, как сильно я переживала, когда он так делал. Не развернулась к нему, всё так же стояла возле окна, сложив руки на груди. Мейсон разулся, повесил пальто на крючок и приблизился. Его прохладные ладони мягко легли на мою талию, вызывая табун мурашек. Губы мужчины коснулись шеи — он безошибочно чувствовал моё настроение. Всегда так делал. Всегда целовал, когда знал, что я злилась на него, будто бы пытался снова взять всё под контроль. — Привет, любимая, — прошептал он. — Я так соскучился. — Ты задержался, — так же тихо ответила я. — Я волновалась. Мейсон осторожно развернул меня к себе. Стоило встретиться с его зелёными глазами, как вся обида начала таять. Когда он смотрел так, злиться долго просто не получалось. — Прости, накопилось много дел, — шёпотом сказал он. Его руки медленно приспустили чёрный шёлковый халат, оголяя мои плечи. Губы сразу коснулись разгорячённой кожи, оставляя за собой едва ощутимые, но такие знакомые поцелуи. По телу одна за другой пробегали мурашки, а дыхание невольно сбилось. Самообладание, за которое ещё минуту назад так отчаянно цеплялась, рассыпалось в одно мгновение. Медленно подняв голову, встретилась с ним взглядом. Между нами оставалось всего несколько сантиметров. Казалось, даже время замерло, позволяя насладиться этим мгновением. Его ладонь бережно коснулась моей щеки, большой палец едва заметно провёл по коже. В следующую минуту наши губы встретились в поцелуе. Сначала осторожном, почти нежном, но уже через секунду поцелуй стал глубже, жаднее. В нём было всё: любовь, привычка и желание почувствовать, что он рядом. Казалось, весь окружающий мир исчез, оставив только наше сбившееся дыхание, тепло его рук и биение двух сердец, звучавших в унисон. Оторвавшись всего на мгновение, Мейсон прислонился своим лбом к моему. Его дыхание всё ещё обжигало губы, а в зелёных глазах читалось столько чувств, что никаких слов уже не требовалось. Пришло время сказать мужу о моём решении. В любом случае меня уже не переубедить, просто потому что это было важно. И Мейсон не сможет в этот раз мне указывать — уж это я решила точно. Набрав в лёгкие побольше воздуха, заговорила: — Мейсон, завтра в девятнадцать часов я выйду на сцену и спою песню на благотворительном вечере. Его брови в одно мгновение нахмурились, будто и не было минуту назад той нежности, которую он мне дарил. Руки сжались в кулаки, желваки заходили на скулах. Он злился. — Вики, мы же договаривались с тобой, что больше никаких концертов, — он постарался выровнять голос, но нотки раздражения всё же проскальзывали. — Мне казалось, мы услышали друг друга. Пойми, я люблю тебя... Я не хочу, чтобы тебе хоть кто-то навредил. Мужчина попытался коснуться моей руки, но я нервно её отдёрнула. Отступила на шаг назад от мужа, которого любила и которого совершенно не понимала. Как можно было закрыть меня в золотой клетке, не оставив ни единого шанса выбраться хотя бы на один вечер? Хотя бы спеть одну песню, чтобы все собранные деньги пошли на благотворительность детям. Но, конечно, он ведь не знал моей тайны. Не знал, что уже много лет я помогала детям. Внутри всё вспыхнуло, словно кто-то поднёс к сердцу спичку. Мне не хотелось больше поддаваться его словам о том, что так будет лучше. Лучше отказаться от мечты. Лучше забыть о той части себя, которая была по-настоящему счастлива только на сцене. — Я согласилась, — прошипела в ответ на его запрет. Мейсон помрачнел ещё сильнее. Он не мог поверить, что его всегда уступавшая жена смогла пойти наперекор ему и согласиться на выступление, даже не посоветовавшись с ним. — Что ты сделала? Не знаю, откуда во мне взялось столько уверенности и смелости. Уже не думала, что говорила. Не замечала, что повысила голос, что дороги назад больше не было. Слово за слово — и мы уже ссорились. Наши конфликты всегда оставляли на мне раны. Было невыносимо ссориться с любимым человеком и понимать, что он всё равно тебя не слышал. И, скорее всего, уже никогда не услышит. — Я согласилась, Мейсон! Я устала от того, что сижу в этих стенах. Не ходи туда одна, не ходи сюда одна. Ты запер меня в золотой клетке, вручил золотую ложку и приказал сидеть. Я певица, Мейсон... Я люблю своё дело. Когда же ты поймёшь? Муж стоял напротив, сверля меня своими зелёными глазами. Было видно, что он уже обдумывал, как переубедить меня. Только одного он не знал — моё решение больше не обсуждалось. — Ты не пойдёшь, Вики, — прошипел в ответ муж. — Ты не будешь демонстрировать свою фигуру перед тысячей людей, которые будут пожирать тебя глазами. — Я пойду, и ты ничего мне не сделаешь, Мейсон, — перебивая его, выкрикнула я. Рука Мейсона поднялась, а мои глаза расширились. Мой муж, которого я так любила и упорно не хотела замечать его ошибок, хотел ударить меня? На его лице читалось такое же непонимание, как и на моём. Он смотрел на свою руку, и она дрогнула. Для меня это стало знаком, что разговор окончен. Видеть его больше не хотелось. Мейсон словно пришёл в себя. Он попытался прикоснуться ко мне, но я выставила руку вперёд, останавливая его. — Ты хотел меня ударить? — плакать при нём я не хотела, но голос всё же дрогнул. — Не приближайся ко мне... Развернувшись, я побежала в комнату, громко хлопнув дверью. Быстро, впопыхах переоделась в чёрный спортивный костюм, собрала волосы в высокий хвост. Подхватила сумку с телефоном и направилась в гостиную. Видеть его, а тем более говорить с ним, мне совершенно не хотелось. По крайней мере сейчас. Увидев, что я надела пальто и обулась, Мейсон подошёл ко мне и обнял со спины. — Прости меня, любимая, — прошептал мужчина. — Прости. Я не понимал, что делал. Я не хотел того, о чём ты подумала. Его слова причинили ещё больше боли. Я прекрасно понимала, что вывела его из себя и в какой-то момент он действительно хотел меня ударить. Только вот вовремя опомнился, вспомнив, что перед ним любимая женщина. Мне всё же удалось вырваться из его объятий. Ключи от машины, за руль которой я сама давно не садилась, лежали на комоде. Подхватив их, выбежала из дома, оставляя Мейсона наедине с мыслями. Была велика вероятность, что охранники просто не выпустили бы меня, но, к моему удивлению, возле ворот никого не оказалось. Это показалось странным, но задумываться над этим сейчас не хотелось. Завела машину, направилась в то место, где меня всегда ждали. Даже несмотря на ссору длиной в полгода, всё равно выбрала место, где когда-то мне было по-настоящему хорошо. Ночной Чикаго жил своей жизнью. Огни небоскрёбов освещали улицы, отражаясь в мокром после недавнего дождя асфальте. Машин на дорогах стало заметно меньше, но город всё равно не спал. Где-то спешили жёлтые такси, мимо проносились дорогие автомобили, а на перекрёстках ещё гуляли компании молодых людей, не желавших заканчивать этот вечер. Медленно проезжая по знакомым улицам, ловила себя на мысли, что слишком давно не выбиралась из дома одна. За окном мелькали витрины ресторанов, небольшие кофейни, из которых всё ещё струился тёплый свет, мосты через реку и бесконечные огни, превращавшие город в настоящее море из золота и серебра. Небольшой дождь продолжал моросить, оставляя на лобовом стекле тонкие капли. Дворники размеренно скользили из стороны в сторону, нарушая тишину в салоне. Радио играло едва слышно, но я его почти не замечала. Все мысли снова и снова возвращались к Мейсону. Перед глазами стоял момент, когда он поднял на меня руку. Пусть и не ударил... но именно тогда внутри что-то болезненно надломилось. Крепче сжав руль, глубоко вдохнула. Впереди показался хорошо знакомый район. Мими уже знала, что я приехала, поэтому девушка с длинными тёмными волосами выскочила из дома прямо в одной пижаме. Выйдя из машины и даже не успев закрыть дверь, я сразу же оказалась в объятиях сестры, которая чуть не сбила меня с ног. Дождь уже закончился, поэтому мы спокойно стояли посреди двора, ни о чём не думая. Только не сейчас. Моё сердце бешено колотилось, будто норовило разорваться пополам. Радость от встречи с сестрой смешалась с болью после ссоры с любимым. Мими ничего не спрашивала. Она всё поняла по моему короткому сообщению: «Скоро приеду». Сестра молча гладила меня по спине, и это стало моим успокоительным. Просто знать, что тебя поддержат в любом решении, — высшая степень спокойствия. Отстраниться всё же пришлось, потому что эта бестия уже вся продрогла. Ну надо же было выскочить в лёгкой пижаме в ночную прохладу. Закрыв машину и поставив её на сигнализацию, я пошла следом за Мими в дом. Внутри пахло свежей выпечкой и мятным чаем, который папа так любил пить по вечерам. Верхнюю одежду оставила на свободном крючке, обувь аккуратно поставила на полку, будто делала это каждый день. Будто только что вернулась из школы, а сейчас мама встретит меня, накормит вкусным обедом, расспросит, как прошёл день. И нет никаких взрослых проблем, никаких ссор. Хотелось вернуть те времена. Но так же отчётливо понимала, что прошлого уже не вернуть. Мими поставила передо мной мои домашние тапочки, приобняла за плечи и повела дальше, в гостиную. Было непривычно снова оказаться в родительском доме спустя столько времени. Всё та же просторная гостиная в бело-шоколадных тонах. Огромное панорамное окно выходило в сад, где росли любимые мамой цветы. На некоторых кустах уже появились бутоны. Совсем скоро они распустятся, наполнят двор своей красотой и тонким ароматом. Посреди гостиной стоял большой белый диван, а рядом с ним — журнальный столик тёмно-шоколадного цвета. На нём красовалась высокая стеклянная ваза с алыми розами. Я невольно улыбнулась. Мои любимые цветы... Такие красивые и невероятно ароматные. Рядом стояли две чашки с дымящимся чаем и тарелка с домашним шоколадным печеньем. Здесь не было той роскоши, к которой я привыкла за годы жизни с Мейсоном. Но здесь было нечто гораздо ценнее — уют. Душа. Тепло. Здесь хотелось жить. По телевизору шёл какой-то фильм, отдалённо мне знакомый. За последнее время я пересмотрела их столько, что уже почти перестала различать сюжеты. Ребекка и Винчесто сидели рядом, укрывшись одним пледом, улыбались, скорее всего, смотря какую-то романтическую комедию. Мы вошли настолько тихо, что родители даже не шелохнулись. Наверное, думали, что это просто Мими ходила по дому. — Добрый вечер, — неуверенно произнесла я. Родители одновременно повернулись в мою сторону. На их лицах мгновенно появилось удивление, которое почти сразу сменилось тревогой. Они явно не ожидали увидеть меня так поздно. Мама растерянно поднялась с дивана, а папа уже через секунду крепко прижимал меня к себе. Только сейчас поняла, насколько сильно скучала по этим объятиям. До сих пор не понимала, почему наказала своим молчанием не только маму, но и его. Ведь папа всегда был на моей стороне. Никогда не осуждал, не заставлял выбирать, не говорил, как правильно жить. Его запах и тепло объятий словно на мгновение вернули меня в детство, где любые проблемы исчезали, стоило ему просто обнять меня. — Вики... Девочка моя, — на выдохе произнёс он. — Что-то случилось? Почему ты не предупредила? И где Мейсон? Ты одна? Слишком много вопросов, на которые сейчас не было сил отвечать. — Да... Я одна. Простите, но пока не хочу об этом говорить. Всё в порядке... Ничего страшного не случилось. Однако все, кто находился в комнате, прекрасно понимали: если бы действительно всё было хорошо, я бы не приехала сюда одна поздно вечером. Но никто не стал давить. Моё состояние сейчас было для них важнее собственного любопытства. Наконец подошла к маме. Полгода я не хотела её видеть, не хотела с ней разговаривать. Но, несмотря на обиду, скучала безумно. Когда гордость наконец отошла на второй план, крепко обняла её. Так крепко, как только могла. Мама шумно выдохнула, словно ждала этих объятий долгие месяцы. В глазах защипало. Слёзы, которые всё это время отчаянно просились наружу, были уже совсем близко. Но я должна была держаться. Не хотела ещё сильнее волновать родных. А вот наедине с Мими... Наедине с ней можно было наконец позволить себе быть слабой. Нормально посидеть с родителями не удавалось. Мейсон не прекращал попыток дозвониться до меня. Наскоро попили чай, и мы с Мими ушли в её комнату, потому что отпускать меня этой ночью она не хотела ни при каких обстоятельствах. Когда дверь за нами закрылась, я прислонилась к ней, прикрывая глаза. Телефон продолжал вибрировать от звонков и сообщений, но я упорно не хотела отвечать. Комната Мими была оформлена в бело-чёрных тонах. Такое же огромное окно с широким подоконником, как и в гостиной, где сестра часто сидела и наблюдала за ночным Чикаго. Пушистый белый плед уже был расстелен. Скорее всего, когда я написала сестре, она уже готовилась ко сну. Мими села на большую кровать и похлопала ладонью по месту рядом с собой, приглашая меня сесть. В ногах правды нет, как говорится. Сестра взяла меня за руку, внимательно посмотрела. Она ждала, когда я соберусь с мыслями и всё расскажу. И я рассказала. О звонке Крис, о предложении выступить на благотворительном вечере, о своём согласии и о реакции мужа. Глаза девушки расширялись на протяжении всего моего рассказа, наверное, раз десять, если не больше. Она недолюбливала Мейсона ещё с тех пор, как тот запретил мне передвигаться одной. Казалось, без его разрешения я уже не могла сделать ни шагу. Но чтобы даже допустить мысль поднять руку на жену... Для Мими это было табу. Весь рассказ я плакала, наверное, вылила все свои слёзы, которые скопились за долгое время. Сестра вытирала мои мокрые щёки и просто слушала. — Ты правильно сделала, что согласилась на предложение Крис, — вдруг произнесла сестра после минуты молчания. — И то, что приехала сюда, тоже правильно. — Я не собиралась отказываться от выступления. Мими, это моя мечта, к которой я так долго шла. Если ещё остались люди, которые помнят меня и ждут моего возвращения, я сделаю всё, чтобы выйти на сцену. Мейсон не вправе запирать меня в четырёх стенах. Снова раздался телефонный звонок. Уже не знаю, какой по счёту. Нажав кнопку питания, я полностью выключила телефон. Не была готова снова слушать его. Не сейчас. Не сегодня. Мими любезно одолжила мне свою пижаму и место рядом с собой. Мы лежали в обнимку, разговаривали обо всём на свете. Через несколько минут на телефон Мими пришло сообщение, а затем сразу же раздался звонок. Взяв телефон в руки, сестра звонко рассмеялась. — Ну и псих твой Мейсон, Вики, — сквозь смех произнесла она. — Он решил, что лучшей идеей будет донимать меня? Смелый, конечно. — Возьми, — выпалила я, чем удивила сестру. — Только без глупостей. Он не успокоится и будет звонить до самого утра. А ещё хуже — может приехать сюда. Мими подняла руки, капитулируя, и снова рассмеялась. Так громко, будто в доме больше никого не было. Я легонько толкнула её в бок, но она лишь смеялась ещё сильнее. Сестра всегда умела заражать своим смехом. Прокашлявшись, она всё-таки приняла вызов. — Алло, Мими. Прошу прощения за столь поздний звонок. Вики не звонила тебе? У нас произошёл конфликт. Я не могу ни дозвониться до неё, ни найти её. Сестра держалась из последних сил. Было видно, как сильно ей хотелось высказать ему всё, что она думала. Но она помнила о моей просьбе и не собиралась ей перечить. — Я не знаю, что между вами произошло, Мейсон, — спокойно начала она. — Вики у нас. Она уже уснула. Давайте вы поговорите завтра? В динамике послышался тяжёлый выдох облегчения. Он переживал за меня? Искал? — Спасибо, Мими. Завтра утром, как только Вики проснётся, передай ей, пожалуйста, чтобы позвонила мне. Доброй ночи. — Доброй ночи. Зачем он так поступил? Неужели это стоило того, чтобы сейчас мы были порознь? Я до сих пор помнила его злой взгляд и руку, которая поднялась, но так и не ударила меня. Что двигало этим человеком в тот момент? Я отказывалась верить, что это был мой любимый муж. Но, к огромному сожалению — это был именно он. С этими мыслями сама не заметила, как уснула, крепко обнимая свою сестру. Утром я вернулась домой, но мужу так и не позвонила. Открыв входную дверь, вошла в гостиную. С кухни доносился аромат свежего завтрака и горького кофе. На цыпочках хотела проскользнуть в спальню, чтобы Мейсон не заметил меня — всё ещё не была готова с ним разговаривать. Однако моим планам не суждено было сбыться — Мейсон заметил меня. Прикрыв глаза, всё же повернулась к нему лицом. — Как хорошо, что ты вернулась, — произнёс он, не подходя ко мне. Сегодня он выглядел намного спокойнее, чем вчера. Двигался осторожно, будто боялся причинить мне ещё большую боль. Под глазами залегли тёмные круги — значит, всю ночь он так и не сомкнул глаз. Наверное, снова и снова прокручивал в голове свой поступок. — Ты сможешь простить меня, Вики? Помолчав с минуту, всё же ответила: — Не знаю, Мейсон. Но от выступления я не откажусь, так и знай! — отчеканила я. Смотрела в его зелёные глаза и видела всё то же неприятие моего решения. Горько усмехнувшись, прикрыла глаза и развернулась на пятках, собираясь уйти. Зачем только надеялась, что он сможет принять мой выбор? Его рука мягко остановила меня, когда до лестницы оставался всего один шаг. Большой палец медленно поглаживал мою ладонь. Он не заставлял меня поворачиваться к нему — сам обошёл так, чтобы видеть моё лицо. — Можешь выступать, — тихо произнёс он. Было видно, как тяжело ему давались эти слова. Будто внутри него шла борьба между желанием защитить меня и страхом окончательно потерять. — Если этого хочет твоя душа, выступай. Но я буду рядом весь вечер. И в этом ты меня не переубедишь, любимая. Не знала, радоваться мне или плакать. Он разрешил не потому, что принял моё решение, а потому, что испугался меня потерять. От этой мысли внутри всё болезненно сжалось. Лишь слабо улыбнувшись, молча направилась вверх по лестнице. Простить его за вчерашнее я всё ещё не была готова.

✿ • ✿ • ✿

До отеля «Плаза» мы добрались на удивление быстро. Вечерний Чикаго расцвечивался огнями, но я почти не смотрела в окно — внутри меня бушевал ураган, смесь волнения и предвкушения, которая с каждой минутой нарастала, заполняя каждую клеточку тела. Запах кожи салона, легкий аромат мужского одеколона Мейсона, его молчаливое присутствие рядом — все это казалось каким-то чужим, фоновым шумом к моим собственным переживаниям. Осадок от вчерашнего разговора о мероприятии все еще сидел где-то в глубине, липкий и неприятный, но когда машина остановилась у величественного входа отеля, я решительно отогнала его прочь. — Я пошла собираться, — бросила я Мейсону, уже открывая дверцу. Он коротко кивнул, даже не взглянув на меня, его взгляд уже скользил по фойе, выискивая знакомые лица, партнеров по бизнесу. Я видела это тысячу раз — как он отключается от меня, как только мы оказываемся в обществе. Словно я — часть его имиджа, красивое дополнение к его костюму. Я вздохнула, захлопнула дверцу и двинулась к служебному входу, где меня уже ждала Крис. Мейсон же растворился в толпе незнакомцев, оставив меня одну. За кулисами пахло пылью, лаком для волос и старым деревом — этот запах я помнила наизусть. Он будил во мне что-то давно уснувшее, что-то до боли родное. Каждый раз, выходя на сцену, я испытываю это чувство, будто впервые. Словно у меня отнимают дыхание, заставляют сердце биться быстрее, а потом, в момент, когда я делаю шаг к микрофону, наступает благословенная тишина. И я живу. — Привет, Вики! — знакомый звонкий голос вырвал меня из раздумий. Крис летела ко мне по длинному коридору, ее каблуки цокали по кафелю с той энергией, которую я так любила в ней. Она обняла меня, и я почувствовала тепло ее ладоней на своей спине. — Привет, Крис. — я выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Я не могла не приехать. Ты же знаешь, благотворительность — это… — Я знаю, знаю, — она отстранилась, заглядывая мне в глаза. — Я очень рада, что ты все же приехала. Честно говоря, боялась, что Мейсон не отпустит тебя. — Мейсон не будет решать за меня, — ответила я с твердостью, которую сама не ожидала услышать в своем голосе. — Я сама принимаю решения. Крис мягко улыбнулась, в ее карих глазах мелькнуло одобрение, смешанное с легкой грустью. Она махнула рукой в сторону, и из-за угла появились две девушки — стилистки, с которыми я была знакома по прошлым выступлениям. Их руки уже сжимали чемоданы с инструментами, а глаза горели профессиональным интересом. — Добрый вечер, миссис Ричардсон! — хором произнесли они, и в их голосах слышалось искреннее восхищение. — Мы готовы вам помочь. — Я оставлю тебя, Вики, — Крис сжала мое плечо на прощание. — Пусть девушки поработают над тобой. Ты должна выглядеть сногсшибательно. Я приду через час. И она исчезла, словно растворилась в воздухе, оставив меня наедине с двумя девушками и целым арсеналом кистей, помад и блесток. Я присела в кресло перед огромным зеркалом, окруженным лампочками, и закрыла глаза, позволяя им творить. Они работали слаженно, как один механизм. Одна взялась за волосы, другая — за макияж. Я чувствовала, как прохладные кисти касаются моего лица, как тонкие пальцы расчесывают пряди, как воздух наполняется запахом лака и пудры. Платье, которое они выбрали, было настоящим произведением искусства — глубокого изумрудного цвета, с переливающейся тканью, которая струилась при каждом движении. Открытые плечи, легкий шлейф, который тянулся за мной, и заниженная талия, подчеркивающая каждый изгиб. Девушки затянули шнуровку на спине, и я почувствовала, как платье обнимает тело, словно вторая кожа. Волосы они уложили мягкими волнами, но с одной хитрой деталью — несколько прядей были собраны в небрежный пучок на затылке, от чего шея казалась длиннее и изящнее. Искусно вплетенные в волосы мелкие стразы сверкали в свете ламп, создавая иллюзию звездной россыпи. Макияж был драматичным: стрелки, подведенные черным, делали мой взгляд глубоким, почти колдовским, а губы — ярко-алые, как кровь, приковывали внимание. Я смотрела на свое отражение и почти не узнавала себя. Это была не просто Виктория Уокер или миссис Ричардсон. Это была та самая женщина, которая выходила на сцену и заставляла зал замирать. — Мы закончили, миссис Ричардсон, — сказала одна из девушек, пряча кисти в чехол. — Вы выглядите идеально. — Спасибо, — прошептала я, все еще разглядывая себя в зеркале. И в этот момент, когда стилистки уже собирали свои вещи, в гримерку вошел мужчина. Он был средних лет, седина на висках придавала ему солидный вид, дорогой костюм сидел безупречно, но его лицо было напряженным, почти злым. Он не обратил на меня никакого внимания, его взгляд был сосредоточен на собеседнице — женщине в строгом костюме, которая шла за ним по пятам, что-то горячо доказывая. — Говорю же вам, мистер! — ее голос был настойчивым, почти умоляющим. — Ричардсон — она из тех немногих, кто может завлечь добровольцев на сбор денег. Ее имя привлекает внимание, ее голос… — И слышать ничего не хочу! — он резко оборвал ее, и его голос прозвучал как хлесткий удар плетью. — Артист — это тот, кто посвящает себя сцене, а не тот, кто прыгает под удобного богатенького олигарха при первой же возможности. Поверьте, есть много других артистов, которые жаждут сцены гораздо больше, чем эта… леди. Она просто использует благотворительность, чтобы напомнить о себе, когда ее карьера уже мертва. Каждое слово вонзалось в меня, как иглы. Я застыла в кресле, чувствуя, как краска стыда и злости заливает лицо. Вот, значит, как обо мне думают. Как о женщине, которая бросила все ради денег, ради роскоши, ради статуса. Легла под олигарха и сдала свою мечту. Я медленно встала, поправляя подол платья, и почувствовала, как ткань переливается под пальцами. В груди клокотала обида — глубокая, почти физическая. Как он смеет? Как они все смеют? — Прошу прощения, — я шагнула к ним, и в голосе зазвенел холодный металл. Две пары глаз уставились на меня — удивленные, растерянные. — Мистер, вам не кажется, что обсуждать меня, находясь прямо рядом со мной, максимально некорректно? — я говорила ровно, но в груди разгорался пожар. Брови мужчины взлетели в изумлении. Он явно не ожидал, что я окажусь так близко и тем более решусь ответить. На мгновение он смешался, но быстро взял себя в руки. — Вы… вы Ричардсон? — его голос потерял прежнюю уверенность. — Да. — я выпрямилась, впиваясь в него взглядом. — Будьте добры, скажите все, что думаете, лично мне, а не в спину на всю гримерную. Если у вас хватит смелости, конечно. Я видела, как напряглись его скулы. Женщина рядом с ним потупила взгляд, явно желая провалиться сквозь землю. Но мужчина скрестил руки на груди и выпрямился, принимая вызов. — Что ж, раз вы так хотите, миссис Ричардсон, — его голос сочился сарказмом, а в глазах танцевали насмешливые искры, — я скажу вам все, что думаю. Я искренне не понимаю вашего таланта. У вас напрочь отсутствует желание. Хотели бы петь — вы бы и дальше продолжали свою карьеру, а не выскочили бы замуж за первого попавшегося миллиардера. Если хотите петь — пойте мужу. Он же оплатит вам частный концерт, правда? Я почувствовала, как внутри все сжимается в тугой комок. Грудь горела, в висках стучала кровь. Слова резали меня острее ножа, но я не могла показать слабость. Я заставила себя улыбнуться — холодно, надменно, с той самой ноткой превосходства, которую он ждал от «жены олигарха». — Мистер, — медленно начала я, чувствуя, как голос наливается сталью, — вас вообще не должно касаться, почему я не была на сцене такое длительное время. У меня есть на это веские причины, — я солгала, и эта ложь обожгла мне горло. Но я продолжила. — Однако раз уж меня пригласили, значит, мой голос не забыт. Как и я сама. И в следующий раз, когда захотите высказаться — найдите в себе смелость сделать это мне лично, а не использовать гримерку как трибуну для сплетен. Я развернулась, чувствуя, как шлейф платья взметнулся за мной, и пошла к выходу. Ноги дрожали, но я не позволяла себе остановиться. В ушах все еще звучали его слова, но я гнала их прочь. У меня есть всего несколько минут до выхода, и я не дам этому мужчине украсть мой момент. — Всего доброго, — бросила я через плечо, и вышла в коридор. За кулисами было тихо. Я прижалась спиной к прохладной стене и закрыла глаза, глубоко вдыхая и выдыхая. Руки все еще тряслись, но злость медленно уступала место решимости. Он не знает меня. Он не знает, сколько раз мне отказывали. Сколько раз я падала и снова вставала. И то, что я стала женой Мейсона, не отменяет того, что я — певица. Что я — артистка. Что мой голос — это мое оружие и моя защита. — Вики, — голос Крис раздался откуда-то сбоку. Я открыла глаза и увидела ее — встревоженную, но со сжатыми кулаками. — Я слышала. Это был Мартин, один из организаторов. Я… я убью его. Ты выйдешь на сцену, и он подавится своими словами. Я выдохнула, и на моих губах появилась настоящая улыбка — теплая, уверенная. Внутри просыпался тот самый азарт, который предвещал нечто большее, чем просто выступление. Я готова была показать им, что я — это не просто миссис Ричардсон. Я — Виктория. И мой голос не умер. — Идем, — сказала я, выпрямляясь. — У меня есть песня, которую нужно спеть. На сцене погас свет. В зале воцарилась тишина, а спустя мгновение зазвучали первые аккорды. Нежное пианино медленно разливалось по залу, словно рассказывало собственную историю. К нему постепенно присоединились мягкие струнные, наполняя мелодию теплом и лёгкой грустью. Каждая нота отзывалась где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться чаще.

Norash Jones — Unchained Melody🎶

По залу прокатились тихие аплодисменты. Они придали мне ещё больше сил. И недавняя ссора с неприятным организатором уже не могла испортить этот вечер. Сделав глубокий вдох, я вышла на сцену. В тот же миг надо мной вспыхнул луч белого света, вырывая меня из полумрака. Сердце билось быстро, но стоило зазвучать первым словам, как всё волнение исчезло. Строчки сами слетали с губ, будто я никуда и не уходила. Будто все эти годы продолжала выходить на сцену и проживать каждую песню вместе со зрителями. В первом ряду сразу нашла Мейсона. Наши взгляды встретились. Он смотрел только на меня, не отвлекаясь ни на кого вокруг. И именно в этот момент мне показалось, что он действительно гордился мной. Или, может быть, это всего лишь плод моей фантазии, рождённый самым счастливым мгновением за последние годы. Платье красиво переливалось в свете софитов, отражая сотни маленьких огней. Впервые за долгое время я снова чувствовала себя собой. Красивой, узнаваемой, по-настоящему счастливой. Каждую строчку, каждое слово я проживала заново. Эта песня всегда была для меня особенной. Она говорила о любви, которая способна пережить расстояние, время и любые испытания. О том, как сильно можно скучать по человеку, как ждать его, несмотря ни на что. Мягкая мелодия словно обнимала зал, а каждое слово отзывалось где-то глубоко в душе. Казалось, будто я не просто пела — рассказывала собственную историю. Все переживания, накопившиеся за последние годы, сами собой вырывались наружу вместе с музыкой. В этот момент не существовало ни ярких софитов, ни сотен зрителей, ни тревожных мыслей. Были только песня, сцена и моё сердце, которое наконец-то снова оказалось там, где ему и было место. Три минуты моего выступления пролетели, будто одна секунда. Зал разразился громкими аплодисментами, а на моих глазах выступили слёзы счастья. Практически все пришедшие поднялись со своих мест и хлопали в ладоши. Просто потому, что им понравилось. Просто потому, что по-другому и быть не могло. Я столько прошла в своей жизни, чтобы сейчас стоять именно здесь. Исполнять кавер на эту песню, которая когда-то стала началом моей музыкальной карьеры. Началом новой жизни. Жизни без наглых продюсеров, которые привыкли решать всё только через постель. Поблагодарив зрителей, я низко поклонилась и ушла за кулисы, где меня уже ждала довольная Крис.

Pov: Люцифер

Уже было около полуночи. Я сидел в своём кабинете, глядя на ночной Чикаго, который раскинулся за панорамным окном тысячами огней, мерцающих в темноте, словно россыпь драгоценных камней. Кэтрин стояла за моей спиной, её пальцы умело разминали мои плечи, изредка скользя по шее, оставляя за собой приятное тепло. Она была хороша в этом — могла снять любое напряжение, помочь забыть о делах хотя бы на несколько часов. С ней можно было неплохо скоротать время, когда мысли становились слишком тягучими и вязкими. Но сегодня даже её прикосновения не могли прогнать то, что упорно крутилось в моей голове. Мои мысли снова и снова возвращались к вчерашней встрече. К нему. К Ричардсону. И к его жене. Эта женщина — Виктория Уокер, теперь уже Ричардсон — произвела на меня странное впечатление. Я видел её всего один раз, много лет назад, в коридоре того клуба. Тогда она казалась другой — робкой, растерянной, но с огнём в глазах. Теперь же она выглядела уверенной, почти надменной, стоя рядом со своим мужем. Умелый обаятель, ничего не скажешь. Мейсон Ричардсон всё-таки смог добиться её расположения, раз она стала его женой. Но я задавался вопросом: в курсе ли она о его подпольных делах? О том, что происходит в тени его блестящей империи? Знает ли она, сколько грязи скрывается за фасадом этого идеального брака? Или она просто очередная наивная дурочка, купившаяся на бриллианты и обещания? Я откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза, но в тот же момент дверь кабинета резко распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся полицейский, его форма была слегка помята, а лицо выражало крайнюю степень озабоченности. — Мистер Майер, у нас убийство! — выпалил он, почти не переводя дыхание. Кэтрин тут же отошла от меня на пару шагов, её руки замерли в воздухе. Я медленно поднялся с кресла, чувствуя, как напряжение снова окутывает меня с головы до ног. — Где произошло? — спросил я ровным голосом, хотя внутри уже закипал холодный азарт. — Недалеко от отеля «Плаза». Там сегодня проходил благотворительный концерт. Я нахмурился. Отель «Плаза». Благотворительный концерт. — Подготовьте машины, мы сейчас выезжаем. — я схватил куртку, висящую на спинке стула. — Сообщите Малю. Пусть тоже будет на месте. — Слушаюсь, мистер Майер, — полицейский исчез за дверью так же быстро, как и появился. Я нехотя поднялся с кресла, накидывая куртку на плечи. Кэтрин всё ещё стояла в стороне, вопросительно глядя на меня. — Мне поехать с вами? — спросила она, и в её голосе послышалась едва заметная надежда. — Не стоит, — покачал я головой. — Ты сегодня выходная. На смене сейчас другой криминалист. Поезжай домой, отдохни. Она кивнула, но я видел в её глазах разочарование. Мне было некогда с этим разбираться. Я уже вышел из кабинета, оставляя её одну в тишине ночного офиса. На месте происшествия мы были спустя двадцать минут. Территория уже была оцеплена патрульными, мигалки освещали мрачную картину яркими вспышками синего и красного. Люди в форме сновали туда-сюда, но в центре всего этого хаоса лежало то, ради чего мы сюда приехали — тело. — Доброй ночи, мистер Майер, — ко мне подошёл Алек, наш криминалист, и кивнул Малю, который уже успел подъехать и теперь стоял рядом. В его глазах читалась та же настороженность, что и у меня. — Что у нас тут? — я кивнул в сторону трупа, накрытого чёрной клеёнкой. Алек подошёл ближе, его голос стал деловитым, почти механическим. — Смерть наступила около полутора часов назад. Причина смерти пока не известна точно. — Как это? — я приподнял бровь, не скрывая удивления. — В него стреляли, — пояснил криминалист, — но по внешним признакам, выстрел не должен был лишить его жизни. Огнестрельное ранение есть, но оно не смертельное. Также на теле найдены следы удушения. Поэтому точную причину смерти пока выяснить не удалось. Скорее всего, сначала его задушили, а затем уже выстрелили, чтобы сбить нас со следа. Я нахмурился, обдумывая его слова. Двойное убийство? Или попытка замаскировать истинную причину? Звучало как работа профессионала. Или человека, который хотел запутать нас. — Что-то ещё есть? — поинтересовался Маль, стоявший рядом и тоже вслушивающийся в каждое слово. — Да, — Алек перевёл взгляд на меня. — Тело было убито не здесь. Его сюда приволокли. Как я уже говорил, есть огнестрельное ранение, но крови практически нет. Это значит, что он был мёртв уже до того, как оказался здесь. Его перенесли. Возможно, убили в другом месте и подбросили к отелю. — Спасибо, Алек, — кивнул я. — Мы его осмотрим. Мы с Малем подошли к телу. Я скинул чёрную клеёнку, и перед нами предстало лицо убитого — мужчина средних лет, дорогой костюм теперь был измят и испачкан, глаза смотрели в никуда, застывшие в последнем ужасе. Скорее всего, это один из организаторов сегодняшнего концерта. Внутри меня кольнуло неприятное предчувствие. — Кому перешёл дорогу этот старик? — поинтересовался Маль, осматривая ранение и следы удушения на шее. — Понятия не имею, — ответил я, отпуская взгляд на его руки. И тут я заметил нечто, что заставило моё сердце биться быстрее. В левой руке убитого было что-то крепко сжато, даже в смерти он не разжал пальцев. — Вот это уже интересно. — Что там? — Маль наклонился ближе. Я попытался разжать окоченевшие пальцы, и на землю выпал предмет. Алый бутон розы. — Бутон розы, — тихо произнёс я, рассматривая его. Лепестки уже начали увядать, но цвет всё ещё был ярким, почти вызывающим. — Не думаю, что это он взял с собой, — заметил Маль. — Наверняка, это какой-то символ для него. Или для убийцы. Я ничего не ответил. Я смотрел на этот бутон и чувствовал, как внутри меня нарастает тревога. Что-то было не так. Что-то повторялось. Я погрузился в собственные мысли, обдумывая слова товарища. К чему убийце оставлять бутон? Что это за символ? Знак? Предупреждение? Или что-то более личное, понятное только тому, кто оставляет его? Прокручивая в голове все предположения, мозг подкинул мне воспоминание трёхлетней давности.

Три года назад…

Убийство Генри Миллера произошло в известной галерее Чикаго. Мужчина работал помощником художника, с лёгкостью рассказывал о всех картинах, был душой любой компании. Неожиданно для всех, ночью того же дня, он был найден в служебном помещении мёртвым. Его задушили верёвкой. И в его руке был бутон алой розы. Точно такой же. Накануне убийства Генри поругался с высокопоставленной женой олигарха. Их ссора произошла прямо на открытии выставки, при свидетелях. У неё был мотив, но алиби казалось железным. Дело тогда закрыли за недостатком улик. Но бутон остался в архиве как странная, необъяснимая деталь.

Настоящее время…

Я выдохнул, возвращаясь в реальность. — Три года назад было схожее убийство, — я повернулся к Малю, и в моём голосе зазвенела сталь. — Дело закрыли, за недостатком улик. Но важная деталь — у него в руках тоже был бутон розы. Я замолчал, давая ему время осознать услышанное. — Кажется, у нас завёлся маньяк. — Алек! — крикнул Маль, поворачиваясь к криминалисту. — Имя погибшего установили? — Да, — отозвался Алек, подходя ближе с планшетом в руках. — Мартин Скотт. Пятьдесят два года. Организатор мероприятий, работал с благотворительными фондами. Судя по документам, он был одним из главных устроителей сегодняшнего концерта в «Плазе». Я снова посмотрел на труп, на этот злосчастный бутон, на тёмное небо над нами. Ночной Чикаго дышал холодом, и где-то в его закоулках скрывался тот, кто оставляет за собой алые следы. Я чувствовал, что это только начало. Что этот бутон — не просто символ. Это начало охоты.