Ибо я согрешил

— Ну как? — спрашивает Зарянка, заглядывая в глаза. В её собственных — любопытство и неприкрытая гордость за брата. Воскресенье молчит о многом. О том, как Гофер лично поправил утром ему воротник, задевая шею холодными пальцами. «Ты готов», — вот, что он тогда сказал, и Воскресенье не посмел усомниться. Как в знак величайшего расположения и покровительства снял свой массивный перстень и надел его на руку новому Певчему. Опутенка на птичью лапку. Конец иллюзии свободы. Как день был невыносимо долгим, а откровения в маленькой исповедальне — невыносимо мерзкими. От них хотелось немедленно отмыться, прополоскать с мылом рот, глаза и уши. Гармония? Порядок? Никто из пришедших не стремился ни к первому, ни ко второму и в большинстве своём, не собирался ничего менять. Но Воскресенье слушал и не осуждал, держал своё мнение при себе, терпеливо прощал, прощал, прощал, пока чужое кольцо жгло кожу сквозь перчатку. — Хорошо, — улыбается уголками губ Воскресенье, спрятав усталость. — Тому, в ком достаточно сострадания, работа Певчего не будет в тягость. Сострадания в нём всегда было только на него самого и на сестру. Теперь — только на сестру. Чем-то приходится жертвовать. Там, в тесной кабинке с решётчатым окном, Воскресенье думал об иронии титула. Какой же он Певчий, если щебечут свои признания на тысячу голосов все, кроме него? Этот день выжал Воскресенье досуха и, говоря начистоту, ему тоже есть в чём признаться. Но он молчит. Он птица с залитым в горло свинцом. Ему приходится быть очень, очень осторожным. Зарянка светится от радости: она в простоте своей всегда верила Воскресенью безоговорочно, и это для неё, конечно же, к лучшему. — Ну какой ты молодец, — шепчет она, заправляя Воскресенью прядь волос за ухо. — Какие мы оба. Мама гордилась бы нами. А потом Зарянка поднимается на цыпочки и клюёт Воскресенье поцелуем в щёку. Тот позволяет себе приобнять сестру, и не остаётся в мире ни единой вещи, на которую бы Воскресенье не пошёл ради неё. На мгновение ему становится легко и спокойно, но, как и всякое мгновение, это не длится долго. — Рад слышать, что твой первый рабочий день прошёл удачно. Как только шаги Зарянки стихают, от дальней колонны отделяется тёмный силуэт. Чёрные, как смоль, волосы, всевидящие глаза, бледное лицо с высокими острыми скулами. Иногда Воскресенью казалось, что Гофер вот-вот каркнет. Гофер подходит ближе, и закатное солнце протягивает длинную тень от него к Воскресенью. Воскресенье подавляет позыв сделать шаг назад и улыбается снова со всем оставшимся дружелюбием: — Подслушивать нехорошо. Он знает, какую принять позу — вплоть до наклона головы — сколько напускного веселья влить в голос, чтобы сказанное сошло за шутку, и Гофер с удовольствием её подхватывает: — Ох, и правда. Отпустите мне грехи мои, господин Певчий? Ибо я согрешил. Воскресенье думает о мёртвых птицах. О жертвах. О том, на что он готов пойти ради сестры — Эоны, скажите лучше, на что он не. О том, что в сердце своём он уже давным-давно предал предателя, чтобы спасти маленькую пташку, прильнувшую ему на грудь. Что не испытывает по этому поводу ни малейшего сожаления. И, как всегда, молчит о главном. «Я тоже».