Цена мира

Ночью, скача верхом на лошади, Александр Павлович был напряжён, когда подле него оказался военный министр. Алексей Андреевич ласково коснулся костяшками пальцев щеки монарха. — Ваше величество, — тихий шепот раздался в ночной тишине, — вы в порядке? Может, все же хотите вернуться в экипаж и немного вздремнуть? Закрыв глаза, Александр чуть расслабился, не убирая рук с поводья. Монарх покачал головой, расплывшись в слабой улыбке: — Всё хорошо, Алексей Андреевич, вам не о чем тревожиться, я просто немного устал, это были тяжёлые переговоры, скажу я вам. — Вы позволили этому корсиканцу слишком много. — продолжил мужчина, убирая руку. — Он целовал вашу руку, словно уже владел ею. Он смотрел на вас как на добычу. Это непростительно, Александр Павлович. Александр медленно открыл глаза, и в лунном свете его светлые волосы отливали серебром. Он вздохнул, поправив поводья, и его крылья слегка дрогнули за спиной, словно от холода. — Я не позволил ему ничего, чего бы он не мог взять сам, Алексей Андреевич, — тихо ответил он, глядя в темноту ночного леса. — Война должна закончиться. Мои солдаты гибнут. Земля горит. А я… Я устал смотреть на пепелища. И если ради мира нужно потерпеть столь бесцеремонное обращение, что ж... Я потерплю. Аракчеев сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки. Он хотел возразить — сказать, что никакой мир не стоит того, чтобы русский император позволял французу целовать себя в запястье и говорить с ним как с возлюбленным. Но он знал своего монарха слишком хорошо. Александр не терпел, когда ему указывали. Он был всегда за Россию, за свой народ, и даже перед завоевателем Европы Александр Павлович защищал своих людей, терпя все время своих людей. Он уже тысячу раз пожалел, что ввязался в эту войну, послушав прусского императора. Аракчеев, сжав поводья. Он видел боль в глазах своего императора, слышал усталость в его голосе, и это было невыносимо. Его верность Александру была абсолютной, но сейчас она сталкивалась с непреодолимым препятствием – амбициями Наполеона и смирением Александра. — Но, Алекс... Вы же не позволили ему… — начал было Аракчеев, но осекся, увидев, как Александр решительно встряхнул головой. — Я позволил ему ровно столько, сколько нужно для достижения мира, Алексей Андреевич, – повторил Александр, его голос стал тверже. – Вы знаете, как я ненавижу эту войну. Вы видели, как страдают мои люди. Если ради их спасения мне придется претерпеть унижения, то я претерплю. Вы не можете этого понять, потому что вы не носите на себе бремя империи. Аракчеев молчал, его взгляд был прикован к профилю Александра, освещенному луной. Прежде чем поднять руку, поравнявшись с Романовым, коснувшись ладонью щеки монарха, мужчина слабо улыбнулся, нежно оглаживая кожу. — И все же я настаиваю на том, чтобы мы вернулись и вы все же поспали в экипаже, ваше величество. — Но, Алексей Андреевич, я... — начал монарх. — Александр Павлович, вы с коня упадете такими темпами и ударитесь или ногу сломаете, не пощади нас господь, — настойчиво, с привычной нежностью продолжая гладить щеку монарха, продолжил военный министр. Александр, поддавшись прямоте министра, кивнул, ещё раз улыбнувшись, на этот раз чуть шире, искреннее. Слова Аракчеева, хоть и продиктованные заботой, были сказаны с той самой неприкрытой прямотой, которая всегда была ему присуща, за эту прямоту император и любил своего военного министра. — Хорошо, Алексей Андреевич, — проговорил он, давая лошади отпить из реки. — Вы правы. Пожалуй, экипаж — это то, что мне сейчас нужно. Мои мысли слишком путаются в этой ночной прохладе. После переговоров с Наполеоном мне действительно нужен сон, поэтому проследите, чтобы меня не будили без нудной на это необходимости. Алексей Андреевич, повернувшись, кивнул, рассматривая в лунном свете, каким же был уставшим его император, который нес на себе всю тяжесть короны и страдания своего народа, словно крест. На служебный день, находясь в лагере Наполеона, Александр стоял с военной выправкой, убрав руки за спину. Подле него стояли его военный министр и генерал, когда к ним с улыбкой на губах шел французский монарх со своими маршелами. — Ваше Величество, — голос Наполеона звучал ровно, но в нём чувствовалась некая нежность, — я надеялся, что вы почтите меня своим обществом за завтраком. Мои повара приготовили нечто особенное — в честь нашего вчерашнего разговора. Александр вежливо улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень настороженности. — Вы оказываете мне большую честь, сир. Однако позвольте заметить, что переговоры ещё не завершены, и я бы предпочёл обсудить условия мира прежде, чем принимать приглашения к столу. У меня нет особой привычки вести дипломатические переговоры за едой. — Условия, — Наполеон усмехнулся, делая шаг в сторону, чтобы оказаться рядом с Александром, а не напротив него. — Условия решаются за бокалом вина, ваше величество. Или вы боитесь, что я добавлю в ваш кубок нечто большее, чем виноградный сок? — с некой игривостью в тоне завоеватель Европы понизил голос до шепота, чтобы его слышал только Александр. Аракчеев, не смевший терпеть это безобразие, шагнул вперёд, но Александр, не оборачиваясь, поднял ладонь — тот же жест, что и вчера. Министр замер, стиснув зубы, но ослушаться не посмел. Русский император повернул голову к Бонапарту, и в его голубых глазах блеснул холод. — Я не боюсь ни яда, ни предательства, сир. Я боюсь лишь одного — что мои солдаты продолжат умирать из-за пустых амбиций. Если вы готовы говорить о мире, я готов слушать. Если же вы пригласили меня лишь для того, чтобы любоваться моими крыльями — я предпочту вернуться в свой лагерь. Француз рассмеялся — коротко, искренне, словно услышал удачную шутку. — Александр Павлович, вы умеете ставить условия даже там, где, казалось бы, их ставить не должны. Он протянул руку ладонью вверх, словно приглашая императора к танцу. — Идёмте. Я обещаю: за завтраком мы обсудим не только границы, но и то, как сделать так, чтобы ваши люди больше не гибли. Александр Павлович, на мгновение задержав взгляд на протянутой руке Наполеона, медленно принял её, как только ладонь российского ангела легла на раскрытую ладонь корсиканца, Наполеон, не медля ни секунды, мягко сжал ладонь, тут же наклоняясь, чтобы поцеловать её, тем самым вызывая бурную реакцию. Крылья за спиной Александра напряглись, словно готовясь к взлёту, но монарх подавил этот порыв, тут же бросив короткий взгляд на направленного министра, что прожигал взглядом Наполеона, готовый броситься на него, разорвав голыми руками. — Ваши повара, сир, — начал Александр, стараясь говорить ровно, хотя ладонь всё ещё горела в месте прикосновения губ, — надеюсь, они умеют готовить не только амбиции, но и приличный чай. Я бы не отказался от чашки. Выпрямившись, Бонапарт взглянул на своего собеседника, не выпуская руку императора из своей, а лишь переплетая свои пальцы с его, Наполеон, не теряя время, повел за собой Александра сквозь строй французских офицеров, которых Бонапарт построил специально, но не для устрашения, а для показа уважения к своему гостю, Наполеон очень ждал Александра, ещё со вчерашней встречи на Неве мужчина лишился сна от этого ангельского существа, которому только нимба не хватало для полного облика ангела, сошевшего на эту грешную землю. — Чай? — переспросил Бонапарт, остановившись у входа в роскошный шатёр. — Для вас, мой ангел, мой вор, не только чай он и воду в вино превратит. Александр дёрнул рукой, но Наполеон не отпускал, став держать только крепче. — Ну чего вы? — ласково улыбаясь, Бонапарт прижал к спине свои черные крылья легким движением свободной руки, показав, чтобы маршелы оставили их. — Вчера вы были куда веселее. Александр замер, чувствуя, как пальцы Наполеона сжимают его ладонь с той же цепкостью, с какой корсиканец держал Европу за горло. Белые перья за спиной императора дрогнули — не от страха, а от того дикого, почти звериного напряжения, что вспыхнуло внутри. «Вчера я был утомлён, сир. Сегодня я просто зол». — Возможно, но сегодня мне не до веселья, сир, эта война меня очень утомила, — отчеканил Александр, но голос его прозвучал мягче, чем хотелось бы. Он проследил за тем, как маршалы Наполеона расходятся, оставляя их вдвоём у входа в шатёр, и в груди кольнуло дурное предчувствие. — Я бы хотел поскорее со всем этим покончить и вернуться в России к своей жене и братьям. Ведя Александра дальше, переступая порог шатра, мужчина опешил, осознав, что же там сказал его ангел. — Ваша жена? — переспросил Бонапарт, останавливаясь у стола. Он наконец разжал пальцы, но не отошёл. — Я слышал, она прекрасна. — как-то сухо продолжил Бонапарт, почему-то несмотря на то, что он тоже был женат, ему было невыносимо больно от одной только мысли, что этот ангел принадлежит не ему, а какой-то женщине, что явно не любит его так, как обязан любить человек, божество. — Присаживайтесь, мой ангел, я обещал вам завтрак и чай, сейчас всё будет. Сидя за столом, Александр пил чай, абсолютно не слушая хвалебные оды Бонапарта о каком-то редком сорте чая, есть особо не хотелось, тревога за свой народ глушила голод, выжигая всё на корню, в голове создавались масштабные планы, как раненых перевести в Россию, что стоит открыть больше госпиталей. Но самый трудный вопрос, не дающий покоя, – это семьи погибших. Как вознаградить их? Никакие богатства мира, никакие ордена и медали не смогут вернуть матери её сына, жене – мужа, детям – отца. Это были раны, которые не заживали, скорбь, которую не утешить материальными благами. Наблюдавший за ним Бонапарт видел, как Александр подносит фарфоровую чашку к губам — как дрожит тонкое запястье росийского ангела, как ресницы отбрасывают тени на мертво бледных щеках. В шатре пахло воском и лавандой, но сквозь этот запах Бонапарт чувствовал горечь полыни — горечь усталого ангела, что несет на спине не крылья, а крест. — Вы не едите, — тихо произнес Наполеон, наклоняясь через стол. Его черные перья шелестнули. Александр поставил чашку, но взгляд остался пустым — он видел не шатер, а бесконечные вереницы раненых, что тянулись к Москве. Услышав голос корсиканца, император вздрогнул, возвращаясь из своего кровавого видения. — Простите, — выдохнул он, проведя ладонью по лицу. — Мысли… они тяжелее цепей. О чем вы говорили? Наполеон, не говоря больше ни слова, встал, обходя стол, он остановился за спиной Александра, и русский император почувствовал жар чужого тела, напряжение черных крыльев, что почти касались его белых. — Скажите мне, — голос Бонапарта стал вязким, — когда вы в последний раз спали? Не забывались в изнеможении, а спали? По-настоящему? Александр закрыл глаза. Зажмурился так сильно, что перед внутренним взором вспыхнули золотые искры. — Я не помню, — признание вырвалось хрипом, почти стоном. — После Аустерлица… я перестал различать дни. Они слились в одно сплошное пепелище... Пальцы Наполеона легли на плечи Александра — легче пера, но тяжелее приговора. Корсиканец наклонился, касаясь губами золотистых волос у виска, и его шепот обжег кожу: — Мальчик мой, да у вас слишком нежная душа для военных действий. Александр вздрогнул, когда горячее дыхание коснулось его виска. В этом жесте не было ни капли той имперской спеси, с которой Бонапарт привык диктовать условия королям. В нем сквозило нечто пугающее — собственническое, почти болезненное обожание, от которого у русского императора по спине пробежал холодок. — Моя душа принадлежит моему народу, сир, — тихо, почти безжизненно ответил Александр, не пытаясь отстраниться. Он чувствовал, как черные крылья Наполеона, словно живой бархат, обволакивают его, отсекая от внешнего мира, от Аракчеева, от войны, от самой реальности. — И если она слишком нежна для того, чтобы видеть, как мой народ страдает, то, возможно, это не моя вина, а ваша.