Вместо сырой земли

      Тяжелые подошвы домашних туфель лорда Холмса чеканили яростный, быстрый ритм по крутым каменным ступеням винтовой лестницы, ведущей в цокольный этаж. Полы его вишневого шелкового халата взлетали при каждом шаге, с шумом ударяясь о перила. Шерлок был глубоко, искренне возмущен. Его безупречный, упорядоченный разум, где каждая вещь и каждый человек занимали строго отведенное место, столкнулся с умышленным, скоординированным обманом. И ладно бы его обхитрил Майкрофт или опасный лондонский преступник — но его обвела вокруг пальца собственная экономка!       Он ворвался на кухню без стука, с грохотом распахнув массивную деревянную дверь так, что железная ручка ударилась о кирпичную стену.       В просторном помещении с низкими сводчатыми потолками было уютно и тепло. Здесь оглушительно пахло свежеиспеченным имбирным печеньем, жареным каштаном и крепким черным чаем. Огромная медная плита так жарко пылала антрацитом, что на стенах плясали мягкие оранжевые блики. Миссис Хадсон, завернув рукава платья и повязав чистый накрахмаленный фартук, как раз доставала из печи очередной противень со сдобными булочками. Она даже не вздрогнула от грохота двери. Лишь спокойно повернула голову, окинув взъерошенного, пышущего праведным гневом альфу мягким, чуть укоризненным взглядом.       — Лорд Холмс, — ровным, ласковым тоном произнесла она, бережно ставя горячий противень на деревянный стол. — Вы едва не сорвали мне засов. И, ради всего святого, застегните воротник рубашки, из подвала тянет сквозняком, а Вы только-только оправились от осенней простуды.       — Миссис Хадсон! — Шерлок замер посреди кухни, скрестив руки на груди и возвышаясь над ней всей своей монументальной фигурой. Его бледные глаза сверкали. — Прекратите говорить о моих воротниках. В моем доме, в левом крыле, на протяжении восьми недель проживает незарегистрированный, неучтенный человек! Более того — это ребенок трех лет! И Вы знали об этом с самого первого дня!       Экономка спокойно вытерла пухлые руки о полотенце, подошла к кипящему медному титану и принялась неторопливо наливать заварку в фарфоровый чайник с рисунком из мелких роз.       — Ну разумеется, я знала, Шерлок, — мягко ответила она, намеренно опустив титул и назвав его по имени, как делала это в его далеком детстве, когда он приносил ей сожженные порохом брюки. — Я же не слепая. И, в отличие от некоторых гениев, умею замечать, когда в бельевую корзину сдают крошечные чулочки, а повар выписывает из лавки три лишние пинты парного молока в неделю.       — Вы обязаны были доложить мне немедленно! — голос лорда Холмса эхом разнесся под кирпичными сводами. — Это прямое нарушение регламента Бейкер-холла. Вы скрыли от меня факт существования дочери моего… моего законного супруга! Вы понимаете, что это соучастие в заговоре?       Миссис Хадсон тяжело вздохнула. Она поставила перед ним на стол чашку дымящегося чая со сливками, придвинула розетку с имбирным печеньем и, уперев руки в бока, посмотрела на него в упор. В её глазах не было ни капли страха — лишь глубокое, горькое возмущение.       — Доложить Вам? — с вызовом переспросила она, и в её голосе впервые звякнули стальные нотки. — А Вы бы услышали, лорд Холмс? Вы бы снизошли до того, чтобы выслушать меня? Да Вы умудрились привезти в дом живого человека, запереть его в особняке и полностью, абсолютно о нем позабыть в ту же секунду! Подписали свои важные бумаги, поставили гербовую печать и вычеркнули его из мыслей, словно старый черновик!       Шерлок на мгновение опешил от такого напора. Он приоткрыл рот, собираясь возразить, но экономка резко взмахнула рукой, заставляя его замолчать.       — Вы заперлись в своей лаборатории среди черепов, склянок и грязных книг, и за два месяца ни разу — слышите меня, Шерлок, ни разу! — не поинтересовались, жив ли Ваш супруг, не нужно ли ему чего, как он себя чувствует после того, как его едва не закопали заживо на Ваших глазах! Вы выдали ему слуг, ухоженный дом, еду, но отнеслись к нему как к куску мебели, который Вы перевезли с одного склада на другой. Вы забыли про него, лорд Холмс. Так с какой стати он должен был бежать к Вам и докладывать о своей дочери? Чтобы Вы и о ней забыли? Или чтобы Ваш великий, холодный разум посчитал ребенка «неудобным шумом» и выставил её вон?       Шерлок молча и шумно опустился на деревянный стул, чувствуя, как праведный гнев внутри него стремительно сменяется глухим, удушающим замешательством. Слова экономки с хирургической точностью вскрыли его собственное эгоистичное равнодушие. Он действительно забыл. Для его мозга дело было закрыто: омега спасен от смерти, родственники умылись кровью, контракт подписан. А то, что за этим контрактом стоял живой, дышащий человек, израненный чужой жестокостью, Шерлок просто проигнорировал, посчитав «несущественной деталью».       — Присядьте и выпейте чаю, — уже мягче, но всё еще строго произнесла миссис Хадсон, заметив, как побледнело лицо альфы. Она придвинула чашку ближе к его тонким пальцам. — Вы видели его, когда привезли с кладбища в Эссексе? Он был похож на тень, которую забыли вернуть в склеп. В его глазах не было ничего, кроме дикого, предсмертного ужаса. Его продали собственные родители ради денег, его годами травили слуги старого мужа, а под конец родня едва не зарыла его в сырую землю! Он прятал Рози не потому, что хотел Вас обмануть, Шерлок. Он прятал её, потому что до безумия боялся, что Вы окажетесь таким же жестоким лордом, как и все остальные, и отнимете у него единственное, ради чего его сердце еще бьется.       Шерлок перевел взгляд на чашку, где в темной глубине чая медленно, лениво растворялись белые капли сливок. Мертвая хватка Джона за дорожную сумку на кладбище... Его тихий, заикающийся шепот... Страх в голубых глазах... Теперь всё это, подсвеченное словами экономки, обретало новый, пугающий и глубокий смысл.       — Этот особняк супруги пустовал тридцать лет, — тихо добавила миссис Хадсон, присаживаясь на стул напротив альфы и ласково заглядывая ему в лицо. — И за эти два месяца бедный мальчик, которого Вы забросили, превратил этот холодный дом в настоящее, теплое гнездо. Он сам стирает её розовые платьица, он напевает ей сказки, он учит её быть тихой, как мышка, лишь бы не потревожить покой своего грозного спасителя. Рози — чудесная, умная девочка. И она носит Вашу фамилию, Шерлок. Она официально под Вашей защитой. Неужели Ваш великий ум считает, что маленькое дитя в шерстяном жилетике может оскорбить этот огромный, пустой Бейкер-холл?       Лорд Холмс медленно поднялся со своего места. От его недавней ярости не осталось и следа. Он аккуратно, стараясь скрыть легкую дрожь в пальцах, застегнул верхнюю пуговицу своей белоснежной рубашки, поправил воротник вишневого халата и посмотрел на экономку. Его лицо снова приняло маску викторианской строгости, но взгляд стал глубоким и задумчивым.       — Ваша чашка чая, как всегда, излишне сентиментальна и полна упреков, миссис Хадсон, — сухо произнес он, направляясь к выходу из кухни. На самом пороге он на секунду остановился и, не поворачиваясь лицом, тихо, но отчетливо добавил:       — Позаботьтесь о том, чтобы у мистера Ватсона-Холмса и его дочери всегда было достаточно дров, теплых пледов и свежих фруктов. Зима в этом году суровая. И… я не желаю больше слышать о тайнах в моем саду. Всё должно быть открыто.       — Разумеется, лорд Холмс, — с теплой, победоносной улыбкой ответила миссис Хадсон, глядя вслед стремительно уходящему альфе.       Шерлок вернулся в свою двухэтажную лабораторию. Но вместо того, чтобы снова склониться над латунным микроскопом со стальным пером, он медленно подошел к большому окну. Метель на улице утихла, оставляя после себя звенящую тишину. Сквозь чистое стекло он посмотрел на противоположную сторону ухоженного сада, где в окнах особняка супруги горел мягкий, ровный и невероятно уютный золотистый свет. Теперь Холмс знал, кто именно живет за этими окнами. И впервые за долгие годы абсолютного одиночества ему до боли в груди захотелось узнать об этих людях чуточку больше.