карт-бланш

Сейчас Федя ужран в зюзю. Легкая сырость, перемешанная с прохладой подсобки и еле уловимой химозой, которой полируют помещения подвала, трезвости не добавляет. Как будто бы наоборот, подливают драйва – как непрерывно звенящая в мозгу трель, напоминающая, где и когда происходит… Вот это вся муть. Другим словом эту херь не описать. Потому что у Феди не найдется даже в трезвом уме, даже нецензурных слов, чтобы описать происходящее. И подумать о таком, и произнести вслух – полный пиздец, говоря откровенно мягко. Но это ладно, всего лишь теория. Дебильная мысль, что может возникнуть в пьяном угаре и так же быстро исчезнуть, не исполненная наяву. У всех такое было, это точно. А Федя – тот еще практикант, любящий дать свободу действиям. И сейчас он сосется с мужиком. В смысле, не то, чтобы прям сосется. Долбится в десна – вот это лучшее описание; прям как в молодости, когда одноклассники сперли из батиной заначки бутылку непонятного ядреного пойла и позвали за гаражи, а там красотка из параллели предложила обучить всем приколам лобызаний. Только отличие в том, что было это лет двадцать назад, и у той красотки была грудь. И, наверное, это не было уголовно наказуемо. А сейчас Федя лобызается с новым директором ресторана, но не с той сексапильной цыпочкой с ярким макияжем и шикарным декольте. Вообще не близко. Бухой и не совсем соображающий, он лижется со смазливым полубывшим Катюхи – ни груди, ни хоть чего-то, напоминающее женское: дебильная щетина на подбородке, крепкое тело и парфюм – такой дорогой и крепко забивающий ноздри, что перекрывает дикий спиртной душок. Но Федю все равно люто ведет. По любому, всему виной алкоголь – не ядреный, конечно, но быстро ударивший в голову. И не только ему, потому что Никитос – извините, Никита Андреевич, – вообще не возражает, что Федя полирует ему языком рот. И тут с обеих сторон не получится сгладить углы и списать на сбивающий с толку полумрак помещения, ведь Федя явно ощущает колкость щетины и запах мужских духов, а руки его сжимают совсем не женские бока и, наверняка, еще другие части тела, которые он в порыве не различает. И Федя отчетливо помнит, с кем находится. И помнит, как в эту ситуацию попал; урывками, случайно всплывающим слайд-шоу, но что-то да помнит. Очередной рабочий корпоратив по очередному поводу. Много выпитого. Санта-Барбара, мелькающая на периферии – милые бранятся. Ден, Катюха, Никита, кто их разберет. Какой-то провал в памяти – и неожиданно он уже идет вслед за последним. Темная далекая подсобка и загнанный Никитка, сидящий на полу и хнычущий про Катьку. Это его всегда так от алкоголя уносит? Как девка на выпускном, ей богу. Федя садится рядом, лепечет что-то поддерживающее и… снова провал. Вроде пил текилу, а вставило, как от дедовской водяры. И уже не поймешь, как от дружеской поддержки все перетекло в пьяные попытки сожрать друг друга. Вот непруха-то. Федя же все помнит – почти, в общих чертах. А вот скромный пунктик о том, что он, вообще-то, не гей, совсем вылетел из головы и возвращаться не планирует. Никита отрывается первым, толкая в грудь и отворачивая голову; одышка у него дичайшая, сильная. Странно: курит, вроде, только Федя, но конкретно слышно Никитку, такого из себя правильного и без вредных привычек. Или, может, у Феди просто уши заложило от прилива адреналина. Несколько секунд тишина, прерываемая тяжелым дыханием, давит на разгоряченное сознание, и пунктик о собственной гетеросексуальности потихоньку возвращается на место. У Никитки, походу, тоже: он старается отодвинуться и несвязно тихо бормочет. Самое время притормозить и бросить якорь. Но Федя хорошенько так вошел в раж, подстегиваемый привычкой брать от жизни все. Особенно, когда любую галиматью можно спихнуть на вдрызг ужратое состояние. Поэтому не ждет, когда Никита оклемается: хватает за дорогое шмотье и рывком затаскивает на колени. Выжидает буквально всего ничего – вдруг тот все-таки придет в себя, и вся эта гейская движуха закончится тем, что Федя получит по роже. Ничего страшного, зато протрезвеет наконец. К сожалению или счастью – Федя все еще без понятия, что ему важнее – кайф от происходящего или репутация натурала, – Никитка не против. Скорее, всеми руками “за”, судя по тому, как лишний раз не раздумывает, обхватывает Федино лицо ладонями и врезается губами в губы. Слава, сука, Богу, на барахлящую здесь уже неделю проводку положили болт, и творящаяся сейчас нездоровая дичь не освещается. Увидеть во всей красе, как на твоих коленях в порыве страсти извивается пьяное мужское тело Федя вряд ли готов – даже если под кайфом или невменозе. Или, что еще страшнее и смертельнее, наоборот: если увидит, еще сильнее возбудится – вот тогда точно словит полный нокаут. В подсобке больше не прохладно и не сыро. Или так кажется, когда алкогольный градус и резво накатывающее возбуждение поднимают температуру до предельной; настолько, что настойчиво хочется скинуть мешающую ткань. Никитка Андреевич смекает первым и вслепую пытается стянуть чужую рубашку, и Федя услужливо помогает, оставаясь в футболке. Привыкший раздевать исключительно красоток, Федя слегка медлит, впервые столкнувшись с необходимостью вперемешку с невыносимой тягой снять одежду с мужика. Руки, то и дело подрагивающие как у девственника во время первого секса, шарят по нависающему над ним телу: крепкие бедра, все еще скрытый под одеждой торс, нервно напряженный плоский живот, затем – задняя часть шеи, чтобы ухватиться и еще разок-другой углубить эту бухущую пародию на адекватный поцелуй. Никите, такое чувство, всё мало – не отлипает ни в какую. Целуется так исступленно и агрессивно – местами чуть ли не кусается, гад, – что сквозь жаркую пелену проступает колющее раздражение на губах. Бедолага. Настолько все плохо с Катькой было? Но Федя не против, отвечает тем же, в нездоровом порыве пару раз сталкиваясь зубами. Никита вдруг особенно сильно и неприятно сжимает Федину челюсть, аж впиваясь тупыми ногтями, и с оглушающе влажным звуком отстраняется, тут же шумно вдыхает через рот. У Феди нет желания тратить время на трёп или игру в гляделки, чтобы задуматься над этим сюром и передумать – бежать с тонущего корабля поздно, или больше не очень-то хочется. Потому опускается чуть ниже, ведет губами по колючей линии челюсти, прослеживает дорожку по сонной артерии, прикусывает и влажно целует около подрагивающего кадыка. Чувствует горьковатый привкус от въедливого парфюма, а в носу щекочет от запаха с мятной ноткой – похоже, лосьона для бритья – еще одного явного напоминания, что лижет шею он далеко не женщине. Но от этого задор не пропадает. Над ухом Никита Андреевич дышит так, будто пробежал марафон. Все еще держит за челюсть, но до смешного лениво и мягко. И что-то старается выговорить. – Кате… Надо позвонить… – едва связно мямлит между шумными вдохами-выдохами и тянется в карман джинс, сталкиваясь с сжимающей его бедро рукой. Катюшка, конечно, девушка симпатичная, но сейчас ситуация вообще не в ее пользу, что Федя показывает действием: нырнув руками под чужую рубашку, сильно не деликатничает и сжимает голые бока – горячие, как ад, контрастирующие с холодными пальцами, – нарочно давяще поглаживает около линии пресса большими пальцами. А когда сильнее нужного сжимает зубы немного выше ключицы, потому что ткань рубашки не позволяет развернуться на полную, Никита издает короткий гортанный стон и наверняка вообще забывает, что что-то хотел. Телефон со стуком падает, и Федя ловит себя с наползающей дебильной ухмылкой. Похоже, Никита теряет последние крохи самообладания: полустоны, вылетающие из его рта, становятся громче и несдержанней, когда чужие руки ласкающе выводят на его торсе случайные узоры. Неожиданно, но Федю хорошенько так ведет от этих звуков и приятно прошибает током каждый раз, стоит Никите больнее вонзиться ногтями в плечи или уронить хриплый выдох, граничащий с всхлипыванием. В полубредовом состоянии окружение вокруг не ощущается вовсе, будто все застыло в вакууме из жара, пошлых звуков и бьющего в голову желанием потрахаться. На какое-то время очевидный факт об опасности всего этого растворяется в острой нужде спустить пар, но сквозь горячую пелену Федя различает очень далекое ворошение – эхо где-то вдалеке, за ненадежно закрытой дверью; шаги, голоса, другой неясный шум, дающий шанс не облажаться и не быть раскрытыми. – Никита Андреевич, давайте потише, – горячо выдыхает под челюстью, сам звучит хрипло и до стыдного перевозбужденно, – Услышат же. Он не рассчитывает на связный ответ. Да и по-честному, вообще не хочет затыкать Никиту; прижимается пересохшими губами к влажной от своих же вылизываний коже, искренне наслаждаясь тем, как навстречу запрокидывают голову и открывают больше доступа к и без того искусанной шее. – Нет, я… Ты можешь..? – на удивление, тот неразборчиво лепечет в ответ, путаясь в словах и тяжелом дыхании. Федя не может до конца понять, что сносит башню больше: понимание, что в любой момент их могут застукать, или то, что причиной полуобморочного состояния Никиты является сам Федя. Ну, и, возможно, с горя вкинутая спиртяга. – Помоги мне, – наконец выдает он, и Федя замечает, как тот безуспешно возиться с пуговицами на своей рубашке. Вырывается глупый смешок; Никита, кажется, вообще не понял просьбы, но Федю это не парит, и он с радостью помогает. Отбросив чужую мешающую одежду, дальше действует по наитию: руки тянутся выше, туда, где всегда привык нащупывать женскую грудь. На этот раз все немного иначе: ладони оглаживают плоские мышцы, задевают уже затвердевшие соски, и реакция на это… слегка удивляет. Никиту вдруг выгибает, как обожженного, и вырывается такой протяжный и ненормально сладкий стон, от которого внутренности сворачиваются в огненный узел, и возбуждение накрывает новой волной, сшибающей все предохранители. Федя оторопело, по-идиотски пялится на вздернутое раскрасневшееся лицо. Твою-то мать, да за подобный перформанс он готов сожрать этого долбанного холдея. То ли из-за алкогольной дымки в мозгах, то ли из-за чего еще, но Феде на ум не приходит ни одна женщина, которая бы так же самозабвенно стонала и извивалась у него на коленях. Федя в полном ахере. С себя, с этой двинутой ситуации. С новоиспеченного начальства в частности, которое сейчас исступленно, до синяков цепляется за него, жмется щекой к щеке и жарко дышит в ухо. Жесть, какой чувствительный, прям сучка в горячке. Хорошо. Окей. Раз пошла такая вечеринка… С волками жить – по-волчьи выть. После такого Федя точно не упустит возможность оторваться. Медлить не сильно хочется, Федя итак на полпути, чтобы взорваться как подводная мина. Еще раз на пробу сжимает, ласкающе, как умеет, ведет по рвано вздымающейся груди, а Никитку продолжает плавить не по-детски – жмется вплотную и бормочет что-то полуцензурное, и когда пальцы цепляют соски, голос изламывается до тихого скулежа. Да Федя сам сейчас псиной завоет, если не поторопиться. С другой стороны, не находись они на все еще идущем корпоративе, в сырой подсобке и кучей людей этажом выше, он был бы и не прочь потерпеть и растянуть удовольствие на подольше. Чтоб еще разок с силой обхватить талию с судорожно втянутым животом, надавить, чтоб услышать сбивающееся дыхание, провести языком по липкой коже, впиться зубами до синяков там, где ему неосмотрительно дают свободу воли. Искусать не только шею – губы до кровавых подтеков, ключицы, плечи и все, что ниже – до чего получится дотянуться. Может, Федю когда-то цапнула пиранья, барракуда или другая зубастая дрянь и заразила морской чумой, но то и дело возникающее желание во время секса хорошенько покусать чужое тело дает о себе знать. В бухущем угаре – в особенности, аж десна чешутся. Проблема в том, что его пассии воротили нос – у женщин для такого кожа нежная, а проститутки требуют доплаты. Кто ж знал, что так внезапно подвернется пьяненький Никита Андреевич, что сам подставляется и открывает рот не от возмущения, а от кайфа. Если он после корпоратива не вспомнит, кто его так помял, то точно ахринеет, насколько сильно помяли. По собственной просьбе, между прочим. Вот как сейчас, например, сам жмет к своему голому, трясущемуся торсу и улетает от любого прикосновения. Внезапно увлеченный Федя упускает момент, когда на пах ложится рука. Для своего состояния Никита слишком крепко, напористо надавливает, отчего в моменте перед глазами мутнеет и сквозь сжатые зубы рвется стон. Охренительно, хорошо до одурения. Но кончать в штаны, как сопливый подросток, Федя не хочет, хоть риск и есть. И пока Никита вслепую пытается забраться под Федины джинсы, безуспешно нашаривая ремень, Федя берет дело в свои руки с поражающим рвением. Первое прикосновение к чужому члену вдруг не вызывает омерзения, да и другого похожего чувства – только интерес, такой неподдельный и нереально подстегивающий к тому, чтобы не останавливаться. Вдобавок то, как Никита при этом вздрагивает всем телом, дышит часто-часто, то и дело роняя сдавленные звуки, и все цепляется за Федю, как заведенный, – точно останутся следы от ногтей, – только усугубляет пиздецовую ситуацию; теперь Федя уже точно не сможет хоть чуть-чуть прийти в себя и вернуться в изначальную точку “я-не-голубок”. Слегка оглушенного мыслями о том, почему ему не противно держать не свой член, Федю оттягивают за волосы и впечатываются в губы – настолько требовательно и жадно, что он тормозит поначалу, но быстро втягивается: кусает за нижнюю губу, рукой на пробу скользит вверх-вниз. Никитка ерзает так, что приходится придерживать за талию, и громко мычит в поцелуй, вибрацией прокатывающийся по горлу. Федя думает, что уже возбужден до предела, но каждый раз, когда гребаный, дрожащий и аппетитный Никита Андреевич плотно притискивается, хрипло постанывает или делает подобную соблазняющую херню, Федя ловит искры перед глазами от бесконечно приливающего жара, как при сраной лихорадке. Джинсы давят до невозможности. Федя вспотевшей ладонью еле расправляется с собственным ремнем, спускает белье и дальше старается действовать по наитию; ему бы освободить рот, но Никита увлекся не на шутку – чуть ли не полирует Федины гланды языком и отпускать не собирается. То ли задушить хочет, то ли последние силы высосать – хрен знает, Федя и без того уже на грани. – Стой-стой, подожди, – горячо и хрипло бредят под ухом, когда Федя изворачивается из поцелуя-захвата, – Давай еще немного, а… – Да вы отдышитесь, Никита Андреевич, – туго выговаривает Федя в ответ на пьяную ахинею, половину из которой не разбирает, хотя сквозь бьющий в ушах пульс улавливает и свою одышку; стареет, что ли? Вроде, всего-навсего лизался, а воздух хватает почти как выброшенная на сушу рыба, – И мне бы не мешало… – Нет, – упирается и снова лезет целоваться, гад ненасытный; у Феди ощутимо так, но почти приятно саднит губы, – Нет… Еще хочу, чуть-чуть… Пока его рот не оккупируют по-новой, Федя плюет себе на ладонь и, наконец, обхватывает оба члена. И тут же чувствует себя конченным пубертатником – давно его так не прошибало от обычной дрочки: желудок мучительно приятно сводит, внутренности полыхают – если не от закинутого абсента, то точно от страшного возбуждения, – и на мгновение он вдруг готов отдать богу душу за эти райские ощущения. Кто бы, твою мать, мог подумать, что подобный кайф он словит не на маргинальной тусовке, снюхивая кокаин с живота полуголой девчули, а в холодной подсобке с бухим мужиком на коленях. Пора пересмотреть, сука, приоритеты. Зависнуть или отдышаться ему не дают. Федя вряд ли хоть ненамного трезвее Никитки и на данный момент мыслит не ахти, но додумывается сдержать рвущиеся стоны, прикусив щеку до боли; с толпой таких же пьяных коллег их разделяет парочка стен – всего-ничего. Но для Никиты Андреевича это, видимо, вообще не аргумент, в его-то кондиции. Он вздрагивает так сильно, будто током шибануло, выгибается, жмется грудью до дикого сильно, и жалко, ломано стонет. Честно сказать, Федя чуть не сдался в этот же момент и не кончил, даже не начав; если говорить в оправдание, то как вообще можно долго сдерживаться, с такими-то звуками у уха и чувствительным телом в руках, царапающим его спину? Федя делает первые движения на соприкасающихся членах, ощущая свою окончательно съехавшую крышу. И нестерпимую нужду заткнуть Никиту Андреевича: тот хоть звучит запредельно по-блядски, но Федя все еще помнит о незапертой подсобной двери. Руки, уж простите, заняты, потому ловит чужие губы своими, не оставляя Никите вариантов, кроме как топить шлюшьи звуки в Федином рту. Особо не деликатничает, сразу наращивает темп вместе с тем, как ниже пупка скручивается горячий узел. Ебливый рот не выпускает из захвата, только изредка давая шанс на короткий вдох, и Федя не то, чтобы против – так воодушевленно ему не отдавались даже самые дорогие куртизанки, – но губы и подбородок уже ощутимо так саднят. Если наутро все выжранное позволит вспомнить, из-за какой дикой мути у него раздражена кожа у рта, то он точно прижмет Никитку и собственноручно сбреет эту идиотскую бородку. В уплату за неудобства. Хотя, честной платой вполне может послужить его дальнейшая реакция. Представить то, как вечно одетый с иголочки Никита Андреевич является на работу помятый, облапанный и искусанный, и вместе с тем понятия не имеющий, кто с ним это сделал, если не его дражайшая Катюшка… Да и не придется ничего представлять – эту картинку маслом Федя сам совсем скоро увидит, это уж точно. Надо только дать Никите протрезветь и проспаться. Федя вдруг ловит легкую боль в пальцах; сам не заметил, как от перевозбуждения крепко сжимал чужой бок, чуть выше подвздошной кости. По-любому до синяков. Но сейчас это плюс: еще одна подсказка Никитке на ближайшее будущее. И то ли Федя так хорош в гейской дрочке, то ли высокоградусное пойло посшибало все тормоза, но много времени Никите не требуется. После особенно гулкого стона он отлипает с пиздецки пошлым звуком и прячет голову в Федином плече, а стоит чуть сильнее сжать у влажной головки, содрогается всем телом так, что приходится придерживать за талию. Федя чувствует горячую, вязкую жидкость на пальцах и под тихие поскуливания и рваное дыхание у уха кончает следом, прижимаясь горящими губами к чужой ключице и едва ли сдерживая гортанный стон. Через черт знает сколько времени, когда звенящий шум помаленьку спадает, а легкие перестают гореть адским пламенем, разморенный после оргазма Никита ерзает и, кажется, старательно восстанавливает связь с реальностью. Феде торопиться некуда: спокойно ждет и с особым вниманием разглядывает кожу, успевшую покрыться темнеющими пятнами засосов-укусов. “Ебаный пиздец” – назвал бы это Федя вне контекста, но после ахуительного оргазма и все еще невыведенного из крови алкоголя не хочется грузиться лишний раз. Все еще ощущая липкость на пальцах, вспоминает о кармане джинс, где на особый случай всегда припрятаны пачка салфеток и презерватив – на всякий: мало ли, какую оторву удастся подцепить на празднике жизни, полном пьяных красоток. Ну, что-то сегодня, да пригодилось, хоть и немного не в том направлении, в котором изначально планировалось; Федя вытирает себя и голый, вздрагивающий чужой живот, а потом поднимает взгляд. Никита Андреевич часто-часто моргает – вроде как почти приходит в себя, или пытается. Выпрямившись, впивается мутноватым взглядом в Федю. И молчит. Нет, видно, что до сих пор бухой вдрызг. – Не умеете вы пить, Никита Андреевич, – вполголоса говорит Федя с глупой ухмылкой. Порывается еще съязвить, но ничего путного на ум не лезет. Тот запоздало хмурится, упрямо не отводя взгляд; кажется, слегка улавливается скрип начавших работу шестеренок. Наконец, отмирает, тянется за упавшим телефоном, а с колен, смотрите-ка, не слезает. Федя только коротко щериться, но не настаивает, положив руки на чужие бедра. Слышатся гудки, когда Никита набирает номер – Катькин, чей же еще, – терпеливо ждет, но ожидаемо напарывается на “абонент не отвечает”. Бедняга. – Поди с Деном там дискутируют, – особо не соображая многозначительно бросает Федя, на что получает мгновенную реакцию. Никиту как кипятком ошпаривает, и сразу какая-то осмысленность в глазах появляется. Понятное дело, конечно, – за живое задели: столько перед девкой стелиться, а она даже трубки не берет. Он резко сползает с колен, поспешно приводит себя в порядок, как может; покачивается пьяно, на ногах стоит с трудом, но выбегает за дверь подсобки только так, оставляя Федю ахеревать в гордом одиночестве. Он трет глаза до боли, но помещение вокруг все равно продолжает малость плыть. Пиздец, как хочется курить.