Сборная солянка чтобы просто было

Изуна Учиха открыл глаза, и мир вокруг него был странным, чужим, незнакомым, как будто он проснулся в чужом теле, которое принадлежало ему и не принадлежало одновременно, и он чувствовал, как внутри него бьётся чужое сердце, чужое сознание, которое помнило всё, что помнил он, но при этом было другим — женским, нежным, испуганным, и он не понимал, как ему быть, как жить с этим знанием, как принять то, что он больше не тот, кем был раньше. Он помнил битву, помнил удар Тобирамы, который пронзил его, помнил, как он умирал, как его тело наполнялось болью, но потом что-то произошло, что-то, что он не мог объяснить, и он проснулся, живой, но уже не тот, кем был раньше. Ему не нравился запах крови, который преследовал его повсюду, который был частью его жизни, частью его мира, частью того, кем он был как шиноби, и он перестал сражаться, потому что его тело больше не слушалось его, потому что его чакра была повреждена, и лекари сказали, что сильным ему не быть, что он никогда не сможет вернуться на поле боя, что его путь как воина окончен. Мадара, его брат, его второй половинка, смотрел на него с болью и сожалением, и когда Тобирама спросил, где Изуна, он ответил, что он мёртв, и в этом была правда — как воин Изуна действительно умер, его тело перестало быть тем, чем оно было раньше, и он остался только как тень, как воспоминание о том, что когда-то было. Время шло, и Коноха строилась, и клан Учиха переезжал в новую деревню, и Изуна был последним, кто переехал, потому что он боялся встречи с Тобирамой, боялся, что он увидит его, узнает его, и тогда всё рухнет, его секрет, его новая жизнь, его попытка начать всё заново. Он прятался в тени клана, старался не попадаться на глаза, не привлекать внимание, и месяцы проходили, а Тобирама так и не знал, что он в Конохе, что он жив, что он здесь, и это давало Изуне чувство безопасности, которое было таким хрупким, таким обманчивым, что он почти поверил в то, что может жить нормальной жизнью. Но однажды он гулял по Конохе, расслабленный и спокойный, и его схватили, и он не успел даже пискнуть, как его уволокли в тень, и никто не заметил, никто не увидел, как он исчез, как его утащили в темноту, где его ждал Тобирама, который смотрел на него с холодным, изучающим взглядом. — Когда ты вернулся? — спросил Тобирама, и его голос был жёстким, как сталь, которую он так любил использовать в бою. — Почему все говорили, что ты умер? Изуна хмыкнул, и в этом звуке было столько горечи, столько усталости, что Тобирама на мгновение замер, чувствуя, как внутри него что-то сжимается. — Я частично умер, — сказал Изуна, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём была та же горечь, которая была в его хмыке. — Твой удар был хорош. Теперь из меня плохой шиноби. Чакра не слушается. Тобирама нахмурился, и его глаза сверкнули в темноте. — Такого не может быть, — сказал он, и в его голосе было недоверие, смешанное с чем-то другим — может быть, с беспокойством, может быть, с чем-то, что он сам не мог объяснить. Он подошёл ближе и провёл диагностику, касаясь его руки, его плеча, его груди, и Изуна чувствовал, как его пальцы касаются его кожи, как они исследуют его чакру, как они проникают в его тело, и он смущённо замер, потому что прикосновения Тобирамы были такими неожиданными, такими тёплыми, что он забыл, как дышать. — Что ты делаешь? — спросил Тобирама, когда Изуна неожиданно взял его за руки и прикоснулся к его волосам, проводя пальцами по белым прядям, чувствуя, как они мягкие и шелковистые, и у него перехватило дыхание от этой близости. — Я всегда хотел сделать это, — сказал Изуна, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у ребёнка, который боится быть наказанным за то, что сделал что-то запретное. — Узнать, какие твои волосы на ощупь. Тобирама замер, не веря своим ушам, и смотрел на Изуну с удивлением, смешанным с чем-то другим — с теплом, которое он никогда не чувствовал раньше, с чем-то таким, что заставляло его сердце биться быстрее, даже когда он пытался сохранить спокойствие. — Ты... — начал он, но слова застряли в его горле, и он не мог закончить, потому что Изуна продолжал гладить его волосы, и его пальцы были такими нежными, такими осторожными, что он забыл, как дышать. — Я не знаю, что это значит, — сказал Изуна, и его голос дрожал от волнения, как у человека, который впервые признаётся в своих чувствах. — Я не знаю, почему я хочу этого, но я знаю, что ты не убиваешь меня, что ты не ненавидишь меня, что ты смотришь на меня так, как будто я не враг, а что-то другое, что-то, что ты не можешь объяснить словами. Тобирама смотрел на него, и в его глазах была такая же неуверенность, такая же борьба с самим собой, которую он чувствовал внутри себя. — Я не понимаю, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты враг. Ты должен быть моим врагом. Но почему тогда я не могу оттолкнуть тебя? Изуна улыбнулся, и в его улыбке было что-то новое — что-то тёплое, что-то человеческое, что-то такое, что он никогда не показывал раньше. — Может быть, потому что я не враг, — сказал он, и его голос был таким тихим, что Тобирама едва услышал его. — Может быть, потому что я такой же, как ты, только с другой стороны. Может быть, потому что я хочу узнать, что значит быть тобой. Тобирама смотрел на него, и его сердце билось быстрее, и он знал, что это было неправильно, что это было невозможно, что это не должно было случиться, но в этот момент он не мог думать о последствиях, потому что Изуна был рядом, и его прикосновения были такими тёплыми, такими настоящими, что он забыл, как дышать.