Сборная солянка чтобы просто было

Вот зарисовка в стиле фанфика "О хитрых лисах и вредных щеночках" — Орочимару и его спрятанная жена, с акцентом на запахи, прикосновения и его одержимую, собственническую любовь. --- Спрятанная Она была его тайной. Его слабостью. Единственным, что он не мог подвергнуть анализу, вскрыть или классифицировать. В лабораториях, где пахло формалином и старой кровью, он был хладнокровным гением, для которого не существовало запретов. Но стоило ему переступить порог их комнаты, где пахло жасмином и её кожей, как он превращался в кого-то другого. В голодного, одержимого зверя, который не мог насытиться её присутствием, её запахом, её теплом. Он прятал её. Не потому, что стыдился. Он никогда никого не стыдился. А потому, что она была его. Только его. И мысль о том, что кто-то посмеет коснуться её, посмотреть на неё тем же взглядом, которым смотрел он, вызывала в нём такое животное бешенство, что он едва сдерживал желание уничтожить весь мир, чтобы оставить только их двоих. Когда она спала, он мог стоять у кровати часами, просто смотря на неё. Его длинные пальцы, которые так часто держали скальпель, сейчас осторожно касались её волос, спутанных после сна. Он вдыхал её запах, смешанный с запахом их ночи, и чувствовал, как внутри него разливается что-то странное, вязкое и тёплое. То, что он никогда не мог объяснить. То, что он даже не пытался анализировать. Он просто позволял себе это, как позволял себе только рядом с ней. — Ты снова не спишь, — прошептала она, не открывая глаз. — Я смотрю на тебя, — ответил он, и его голос был низким, хриплым, почти чужим, как у змеи, которая наконец нашла своё тепло. Она повернулась к нему, и её рука легла на его грудь, скользнув под край его рубашки. Он вздрогнул от этого прикосновения, как будто она коснулась не его кожи, а чего-то внутри, чего он никогда не показывал другим. — Иди ко мне, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём была та же властность, которая заставляла его подчиняться только ей. Он лёг рядом, и его руки обвили её, притягивая к себе так сильно, как будто она могла исчезнуть, как будто она была просто сном, который он боялся спугнуть. Он уткнулся носом в её шею, вдыхая её запах, и чувствовал, как его дыхание становится глубже, как его тело расслабляется, как он перестаёт быть тем, кем его знает весь мир. — Я люблю тебя, — сказал он, и его голос был почти неслышным, как шёпот ветра в ночи. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня. Она улыбнулась, и её пальцы зарылись в его волосы, гладя его, успокаивая. — Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. Он поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза были тёмными, почти чёрными, но в них не было той холодной пустоты, которую все привыкли видеть. В них было что-то другое. Что-то, что он прятал ото всех, но что она видела каждый раз, когда он смотрел на неё. — Ты моя, — сказал он, и в его голосе было столько собственничества, что она почувствовала, как внутри неё разливается тепло, которое было сильнее страха, сильнее сомнений, сильнее всего, что она знала о нём. — Я твоя, — ответила она, и её голос был мягким, как шёлк. Он прижался к ней, и его руки скользнули по её телу, изучая его, запоминая каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку, как будто он боялся, что забудет, как будто он хотел запечатлеть её в своей памяти навсегда. Он целовал её плечи, её шею, её ключицы, оставляя на её коже влажные следы, и она чувствовала, как его дыхание становится сбивчивым, как он теряет контроль, как он становится тем, кем был только с ней. — Я хочу тебя, — сказал он, и его голос дрожал от напряжения. — Я хочу тебя снова и снова. Она обняла его, чувствуя, как он дрожит в её руках, как он пытается сдержаться, но не может. Она знала, что он никогда не сможет насытиться ей, что он будет хотеть её всегда, что она единственная, кто может успокоить его, кто может заставить его забыть о своей тёмной сущности. — Тогда возьми меня, — сказала она, и её голос был тёплым, как утренний свет, который проникает сквозь тучи. Он вошёл в неё медленно, и она чувствовала, как он заполняет её, как он становится частью её, как он делает её своей. Движения его были нежными, почти благоговейными, но в них чувствовалась та же сила, та же одержимость, которая была в нём всегда. Она знала, что он не остановится, что он будет брать её до самого утра, что он не сможет насытиться ею, даже если они будут заниматься этим всю ночь, всю жизнь, всю вечность. — Ты моя, — повторил он, и в его голосе было столько уверенности, что она почувствовала, как внутри неё разливается что-то новое, что-то такое, что она никогда не чувствовала раньше. Они лежали в тишине, и их дыхание смешивалось в ночном воздухе, создавая что-то такое, что было только их, что было их тайной, их убежищем от всего мира. Он гладил её по голове, чувствуя, как она засыпает, как её тело расслабляется в его руках, как она доверяет ему, как она не боится его. — Я спрячу тебя ото всех, — прошептал он, когда она уже почти уснула. — Ты будешь только моей. Навсегда.