«Мой Охотничий Трофей»

Время потеряло всякое значение. Дни, недели, месяцы – всё слилось в единую, бесформенную массу, окрашенную лишь приглушенными тонами наркотического бытия. Уилл больше не пытался считать. Он не пытался сопротивляться. Его тело, его разум, его душа – всё было подчинено Ганнибалу. Препараты, которые тот столь заботливо дозировал, сплели вокруг него невидимый, но крепкий кокон. Он был окутан не только заботой, но и полным контролем. Ганнибал добился своего. Уилл стал его. Не игрушкой, которую можно разбить и выбросить, а чем-то гораздо более ценным – живым произведением искусства, которое он сам создал. Уилл больше не видел в Ганнибале монстра. Он видел в нем своего спасителя. Того, кто избавил его от мук прошлого, от кошмаров, от самого себя. "Ты такой спокойный, мой дорогой Уилл," – говорил Ганнибал, лаская волосы Уилла, когда тот, пребывая в легком забытьи, сидел в кресле, глядя в огонь, который казался ему единственным ярким пятном в его жизни. – "Вижу, ты наконец-то нашел свой покой. Свой настоящий дом." Уилл улыбался. Улыбка была вялой, но искренней. Он чувствовал себя хорошо. Странно, но хорошо. Боли не было. Страха не было. Была лишь тихая, обволакивающая пустота, заполненная присутствием Ганнибала. Все, что говорилось, всё, что делалось, принималось им как должное. Его прежняя острота, его эмпатия, его способность чувствовать чужую боль – всё это было стерто, растворено в бездонных глубинах психотропного забвения. Ганнибал никогда не отпускал его. Не потому, что боялся разоблачения. Он давно позаботился о том, чтобы никто не искал Уилла. Сначала были инсценировки, потом – убедительные, но лживые следы, уводящие в никуда. Никто не подозревал, никто не искал. Для мира Уилл Грэм просто исчез. А для Ганнибала он, наоборот, появился. Появился во всей своей хрупкой, податливой красе. Уилл больше не выходил из дома. Зачем? Мир стал ненужным, чужим, слишком ярким и резким. Здесь, под заботливой опекой Ганнибала, было безопасно. Здесь его любили. Ну, или, по крайней мере, он так думал. Иллюзия любви, созданная препаратами и изоляцией, была для него настолько реальна, что любая другая реальность казалась блеклой и несущественной. "Ты – мое самое большое достижение, Уилл," – неоднократно повторял Ганнибал, глядя на него с непоколебимой уверенностью. – "Ты – доказательство того, что даже самая дикая, самая непредсказуемая природа может быть подчинена. Может быть преобразована." Иногда, в редкие моменты просветления, когда действие препаратов на мгновение ослабевало, Уилл чувствовал, как внутри что-то еще пытается проснуться. Была тень прежнего себя, мелькнувшая мысль о свободе, о другом существовании. Но эти моменты были мимолетны, как вспышки молнии в бурю. Мягкий, но неумолимый поток веществ и психологическое давление Ганнибала быстро возвращали его в привычное, податливое состояние. Он стал частью интерьера, частью жизни Ганнибала. Как ценный экспонат, бережно хранимый в роскошной, но безвыходной клетке. Он ел, спал, слушал истории Ганнибала, иногда отвечал ему простыми, односложными фразами. Его прошлое было забыто, его будущее – стерто. Он жил только "сейчас", и "сейчас" было всегда одинаковым – тихим, спокойным, наполненным присутствием его тюремщика, который стал для него единственным смыслом. Ганнибал никогда не отпустит его. Не потому, что он зол или мстителен. А потому, что он просто не может. Уилл стал его творением, его шедевром, его безумной, но идеальной тайной. Отпустить его означало бы потерять часть себя, разрушить хрупкую гармонию, которую он так тщательно выстраивал. Уилл Грэм, гениальный профайлер, человек, способный заглянуть в самые темные уголки человеческой души, теперь сам был загадкой, навеки похороненной в коконе чужой заботы. Его худшие кошмары стали его реальностью, и в этой реальности – в вечной тюрьме Ганнибала Лектера – он находил свое извращенное, окончательное спокойствие. Он был навсегда потерян. Навсегда подчинен. Навсегда принадлежал ему.