Фотография

В госпитале было тихо. Здесь царит та звенящая, неестественная тишина, которая бывает лишь в местах, где стены помнят больше, чем положено знать стенам. Срочные пациенты, примчавшиеся на скорой, уже разбежались по палатам, оставив после себя запах антисептика и тревожное эхо шагов. Стажёр-зайчик остался один в пустом зале ожидания. Он сидел за своей стойкой, склонившись над бумагами. На столе царил идеальный порядок, нарушаемый лишь россыпью свежих фотографий. Только что сделанные снимки — обязательный элемент оформления карт — лежали рядом с клеем-карандашом. Зайка аккуратно брал каждый, вклеивал в нужную графу, и его уши слегка подрагивали от сосредоточенности. Вокруг было пусто. Абсолютно пусто. Только свет ламп отражался от белых стен, создавая иллюзию стерильного, но живого пространства. Он не слышал шагов. Он вообще редко слышал то, что происходило за пределами его маленького мира. Но когда тень упала на стекло окошка, Стажёр даже не вздрогнул. Словно знал. Знал, что сегодня, именно сегодня, этот ночной гость вернётся. Три размеренных удара по стеклу. Длинные, сильные пальцы, покрытые белой шёрсткой с чёрными кончиками, облокотились о стойку. Барни стоял перед ним, и вид у него был такой, будто он только что покинул бал в высшем обществе. Коричневая кожаная куртка сидела на нём как вторая кожа, обтягивая рельефы плеч и груди. Классические штаны подчёркивали длину лап, а его знаменитые усы были уложены с той безупречной небрежностью, которая требовала часов подготовки. — Добрый вечер, достопочтенный стажёр, — произнёс Барни, и голос его прозвучал как бархатный шелест. — Во всю работаете? Он наклонил голову, позволяя свету упасть на его лицо, и на губах заиграла знакомая, чуть хищная улыбка. Но внутри Барни всё трепетало. Этот зайчик, этот невозможный зверёныш с ушами-локаторами и улыбкой, за которой скрывался целый океан тьмы, снова был здесь. Барни чувствовал себя мальчишкой, впервые увидевшим запретный плод. Хотелось возвращаться снова и снова. Стажёр поднял на него свои глаза-бусинки. Ни удивления. Ни испуга. Только та самая широкая, жуткая улыбка, от которой у обычных животных кровь стыла в жилах. Его уши чуть шевельнулись, словно приветствуя старого знакомого. — Кофе сегодня не будет, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти мелодично. — Срочные пациенты. Некогда. Барни усмехнулся, проводя пальцем по краю стойки. Его взгляд скользнул по разложенным фотографиям, по старому фотоаппарату, по клей-карандашу, и что-то в его душе дрогнуло. — Я заметил, — начал он медленно, стараясь подобрать слова, чтобы не показаться навязчивым, — что вы оформляете карты со снимками даже обычным посетителям, которые больше не появятся здесь. Тем, кто пришёл лишь навестить. Есть ли в этом смысл? Он замолчал, чувствуя, как внутри закипает нервозность. Но Барни не умел отступать, особенно когда видел перед собой что-то, что хотел понять до конца. — Хотя стой. — он чуть качнул головой, поправляя шляпу. — Нет. Вопрос в другом. — Он замялся, и на его лице мелькнуло выражение, которое нельзя было назвать иначе как смущением. — Отчего же вы не сделали ещё мой снимок? Я здесь частый гость. Барни смотрел на Стажёра, и в его глазах горел тот самый огонь, который появлялся только перед охотой. Или перед чем-то более важным. Он видел, как уши зайчонка дрогнули, как его пальцы, держащие фотографию, на мгновение замерли. Этот зайчик был как запертая дверь, и Барни отчаянно хотел найти ключ. Стажёр-зайчик поднял взгляд, и его улыбка стала чуть шире. Настолько, что Барни на миг показалось — сейчас эта улыбка перерастёт в нечто большее. В нечто, что не вписывается в реальность. — А я уже знаю, что увижу, — ответил кролик, и голос его звучал с той же пугающей уверенностью, с которой он угадал его предпочтения в кофе на первой встрече. Барни ухмыльнулся, чувствуя, как азарт разливается по венам. Он уложил голову на руку, облокотившись о стойку, и его шляпа чуть съехала набок, открывая взгляду хищные очертания его лица. — И что же, — протянул он почти мурлыкающе, — не сделаете снимок? Можно ведь и в рамочку поставить себе. Припрятать в кармашке, — его голос стал тише, интимнее. — Чтобы любоваться. Стажёр замер на мгновение. Его уши дрогнули и зашевелились — так быстро, что Барни едва уловил это движение. Затем зайчик рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько тёмного интереса, что у Барни мурашки побежали по спине. Он взял фотоаппарат, поднёс его к глазам, и Барни почувствовал, как воздух вокруг них сгущается. Щелчок. Стажёр опустил камеру, но не стал показывать снимок. Вместо этого он поднёс его к мордочке, обмахнулся им пару раз, будто помогая проявиться картинке, и мельком заглянул в него. Его глаза-бусинки сощурились, в них мелькнула искра — тёмная, древняя, почти голодная. А затем он тихо хихикнул и аккуратно спрятал фотографию в нагрудный карман своей медицинской формы. Барни почувствовал, как кровь прилила к его щекам под шерстью. Румянец залил его лицо, и он поспешно кашлянул пару раз в кулак, пытаясь вернуть самообладание. Этот зайчик только что сделал его снимок. Его. И оставил его у себя. Не отдал, не показал, не вклеил в карточку. Оставил у себя. На груди. — Дело сделано, — выдохнул Барни, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Он полез в карман куртки и достал небольшую бумажку, на которой чёрными чернилами был выведен номер телефона. — А я буду продолжать ждать вашего звонка. Он положил бумажку на стойку, не сводя глаз с кролика. — Знаю, что здесь не ловит связь, — добавил он тише. — И в ближайшее время вы не сможете покинуть госпиталь. Но номер сохраните. Стажёр-зайчик посмотрел на бумажку, затем перевёл взгляд на Барни. Его уши слегка качнулись, и в глубине его глаз-бусинок мелькнуло что-то, что Барни не смог прочитать. Но в этом «чём-то» было любопытство. Чистое, детское и одновременно пугающе взрослое любопытство хищника, только что нашедшего интересную игрушку. — Сохраню, — ответил кролик, и его улыбка стала почти нежной. Почти. Но за этой нежностью всё так же скрывалась та самая жуть, которая делала его таким невероятным. — Не потеряю. Барни выдохнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он подмигнул Стажёру — медленно, игриво, с той дерзостью, которая всегда привлекала к нему нужных людей. Или не-людей. А затем развернулся и вольной, расслабленной походкой направился к выходу. Но за его спиной, в пустом зале ожидания, Стажёр-зайчик так и стоял за стойкой. Его пальцы всё ещё сжимали бумажку, а в нагрудном кармане лежала свежая фотография. Он перевёл взгляд на фотоаппарат, затем на свои руки, и улыбка его стала шире. Он чувствовал, как под шёрсткой по коже пробегает холодок. Этот Барни... этот странный, уверенный, дерзкий кролик с усами, которые могли бы быть у любого другого, но были только у него... он совершал то, чего не осмеливались многие до него. Подошёл ближе. Заговорил. Сблизился больше. Не сбежал. И это было интересно. Очень интересно. Зайка сунул бумажку в тот же карман, где лежала фотография, и на мгновение закрыл глаза. В тишине пустой приёмной ему почудился шёпот. Или не шёпот. Скорее, зов. Зов из глубины, где обитали аномалии, где реальность сходила с ума, а стены больницы помнили то, что не должно быть забыто. Стажёр открыл глаза и улыбнулся. — Придёт ещё, — произнёс он тихо, обращаясь к пустоте. — Обязательно придёт. А за стеклянными дверями, в ночной темноте, Барни остановился и обернулся. Он не мог видеть Стажёра, но он чувствовал его взгляд. Тот самый — жгучий, ледяной, пронизывающий до костей. И от этого чувства у него перехватывало дыхание. — До следующей встречи — прошептал он в пустоту, и голос его дрожал от предвкушения. — Интересно, что ждёт нас в будущем. Он поправил шляпу, глубоко вздохнул и направился прочь, оставляя за спиной госпиталь с его странными слухами, тёмными тайнами и белым зайчиков, который улыбался опаснее любого убийцы.