Магнитическое притяжение

Скальпель блеснул под белёсым светом ламп — холодный, безжалостный, идеально отточенный. Барни держал его с той лёгкой, почти небрежной грацией, которая появляется лишь после тысяч повторений. Взмах. Ещё один. И на пушистой белой щеке Стажёра расцвёл прекрасый разрез: ровный, идеальный, будто проведённый по линейке. Он был не слишком глубокий. Кровь выступила не сразу. Сначала лишь тонкая розовая линия, которая медленно, почти неохотно начала набухать, расширяться и наполняться, а затем алые капли скатились по шерсти, оставляя за собой влажный след. Они падали медленно, густо, словно тягучий сироп, и застывали на мгновение, прежде чем продолжить свой путь вниз, к подбородку. Тёплая, живая, она растекалась по белоснежному меху, как расплавленный рубин, оставляя за собой алые дорожки, которые пульсировали в такт сердцебиению зайки. Барни смотрел на это с завороженным вниманием. Его пальцы всё ещё держали скальпель, но мысли были далеко. Кровь на светлой шёртке. Контраст, от которого перехватывало дыхание. Он видел кровь тысячи раз. Литрами. Реками. Но эта... эта была особенной. Она пахла иначе. Сладковато, с ноткой чего-то потустороннего, чего-то такого, что невозможно было описать словами. Словно в ней текла не просто кровь, а сама тьма, сама загадка этого странного существа. Рука Барни дрогнула. Скальпель чуть качнулся в его пальцах. Внезапно, без всякой причины, ему захотелось прикоснуться губами к этому ручейку. Провести языком по щеке зайки, почувствовать этот вкус — тёплый, солоноватый, живой. У него никогда не было таких мыслей. Никогда. Он был наёмником, сухим профессионалом, который выполнял заказы и не позволял себе лишнего. Но сейчас, глядя на Стажёра, на эту стекающую кровь, он чувствовал, как внутри просыпается что-то древнее, тёмное, почти первобытное. Ему казалось, что если он попробует её, то поймёт всё. Разгадает тайну этого зайки с ушами-локаторами и дьявольской улыбкой. Он сглотнул и заставил себя отвести взгляд. Глаза-пуговки Стажёра внимательно следили за каждым движением скальпеля. В них не было боли. Не было страха. Только веселье — чистое, почти детское удовольствие от того, как профессионально орудуют острым предметом. Зайка улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, но в ней сквозила знакомая жуть. Чистой лапой он потянулся к щеке и резво размазал кровавый след. Важно было рассмотреть порез поближе. Он обернулся в пол-оборота, дабы взглянуть в зеркало, его уши грациозно качнулись. — И правда умеете работать со скальпелем, — протянул он, рассматривая ровные края разреза. Его голос звенел от восхищения. — Как же вы добились такой стабильности? У меня вот лапы до сих пор дрожат так, что на операции меня не допускают. Он хихикнул. Тихо, мелодично, и в этом смехе не было ни капли наигранности. Только искреннее, неприкрытое любопытство хищника, который только что увидел нечто, чего сам не умеет. Барни почувствовал, как от этого смеха по спине пробегает холодок. Он оторвался от стойки, на которую облокачивался, и принялся крутить скальпель между пальцев — ловко, почти артистично, демонстрируя своё мастерство. — Тренировки, — ответил он, и в его голосе зазвучали бархатные нотки. — Тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. Причём желательно со скальпелем, а не карандашом. Насмешка так и плясала в его глазах-чёртиках. Право, было смешно слышать о том, что в доме зайки не нашлось ни одного острого предмета. Но Барни не спрашивал, почему это так. Он чувствовал, что ответ может оказаться слишком... интересным. Слишком опасным. Стажёр ещё раз всмотрелся в своё отражение в зеркале. Его лапка мягко, почти невесомо провела по щеке, размазывая вновь выступившую кровь. Алые разводы остались на белоснежной шерсти, и Барни заметил, как пальцы зайки на мгновение задержались на ране, словно проверяя её глубину. Или наслаждаясь ощущением. — Ровно, — прошептал Стажёр, и в его голосе прозвучало восхищение. — Так ровно. У меня никогда не получалось. Никогда. Барни смотрел на это и чувствовал, как внутри нарастает странное возбуждение. Кровь, стекающая по пушистой щеке, пахла сладко. У него в пересохло в горле. Чувствуя себя пчелой, приманенной ароматом, он мог поклясться, что видел, как капли замедляли свой бег, словно сама гравитация подчинялась этому странному существу. Ему хотелось протянуть лапу, коснуться этого разреза, почувствовать тепло под пальцами. Попробовать на вкус. Понять, что скрывается за этой идеальной светлой шубкой, за этой жуткой улыбкой, за этими глазами-бусинками, в которых горел вечный холод. Но он сдержался. Вместо этого он убрал скальпель в карман куртки и сделал шаг назад, стараясь держать дистанцию. — Вам стоит обратиться к медсестре, — сказал он, и голос его прозвучал чуть хрипло. — Чтобы обработали порез. Он может воспалиться. Стажёр поднял на него взгляд. Его глаза-бусинки блеснули, и улыбка стала чуть шире, чуть лукавее. Он медленно покачал головой, и его уши мягко колыхнулись в такт этому движению. — Совсем в меня не верите, — произнёс он тихо, почти укоризненно. — Я стажёр, но всё же медработник. А аптечка у меня вот, — он указал себе за спину, туда, где за стойкой стоял небольшой белый ящик с зелёным крестом. — Минуточку. Зайка развернулся и скрылся за стойкой. Барни остался один, прислушиваясь к шорохам. Он слышал, как открывается аптечка, как звенят пузырьки, как шуршит бинт. В голове у него всё ещё кружилась эта сладкая картина, алая кровь на шерсти песочного цвета, тёплая, живая, манящая. Он никогда раньше не испытывал такого. Он был убийцей, а не извращенцем. Но этот зайка... этот невозможный заяц с ушами-локаторами и улыбкой, за которой скрывалась вечность тьмы... он менял что-то внутри Барни. Ломал его окончательно. Топил глубже. Когда Стажёр вернулся, на его щеке красовался милый белый пластырь с маленькими жёлтыми солнышками. Яркие, почти игрушечные пятна света на фоне больничной стерильности. Зайка дёрнул ушами — миленько, почти по-детски — и мягко ткнул себя пальцем в обработанную рану. — Всё хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкость. — Мне совсем не больно. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, что заставило Барни замереть. В этой улыбке не было боли. Не было страха. В ней была только пустота. Или, скорее, что-то, что заполнило эту пустоту — тёплое, тёмное, древнее. Стажёр потерял способность чувствовать боль, и это знание, интуитивно пришедшее к Барни, наполнило его одновременно ужасом и восторгом. Он потерял это чувство. Он не чувствует боли. Он вообще что-то чувствует? Барни сглотнул, чувствуя, как пот выступает на лбу под шляпой. Захотелось испытатать границы бесчувственности этого существа. — Ты... — начал он, но слова застряли в горле. — Ты невероятный, — наконец выдохнул он, и в голосе его звучало нечто большее, чем просто комплимент. Стажёр наклонил голову, и его уши грациозно изогнулись. На пластыре заиграли жёл тые солнышки, и Барни показалось, что они улыбаются ему в ответ.